– А цветочек?
– Покамест под окошком прикопали, Баба Яга его с ромашкой скрестить пытается, чтобы лепестков волшебных больше было.
– Прививали бы уж сразу к яблоне – глядишь, по осени еще и компотов чудодейных наставите.
Хорошая у меня матушка – ни тебе слез, ни причитаний, ни уговоров-отговоров: благословила наскоро, в щеку походя лобызнула и в терем досыпать вернулась. Понимает, что доброго молодца навеки под крылышком не удержишь, пущай с малолетства к подвигам привыкает.
Эх, знать бы еще, где те подвиги искать!
– Ты уж прости, Сема, мы девиц красть не обучены… поперек чести-совести не пойдем…
– Дурачины вы, – говорю, – простофили! Кто ж вас настоящих девиц красть просит? Изловите мне лягушку болотную, я ее живо царевной-красой оберну, ею царю Вахрамею и поклонимся!
Обрадовались Семы, побежали лягушек ловить. Принесли полные карманы – и царевен, и царевичей, на любой вкус. Выбрал я одну лягушечку посмирней да неприглядней, бросил оземь – встала предо мной девица черновласая, в сарафанчике желто-зеленом шелковом, а по нем шитье изумрудное, разводами.
Обошел Муромец вокруг девицы, в затылке поскреб. Хороша, ничего не скажешь, а что лицом зелена малость, так то на немощь желудочную списать можно...
Только Сема нацелился перси на мягкость попытать, девица его хлоп по щеке!
Потер молодец щеку, выдохнул уважительно:
– Как настоящая…
Однако, мистер Найтли, скажите: вы совершенно точно уверены, что она окончательно приняла его предложение? Не сомневаюсь, что до этого может дойти со временем, но сейчас?.. Вы правильно его поняли?.. Вы ведь и о других делах говорили: о хозяйстве, о выставке скота, о новых плугах… Вы точно не перепутали чего-нибудь?.. Может, речь шла не о руке Харриет, а о ноге какого-нибудь доброго быка?..
– И вы смеете так говорить? – вскричал он. – Вы смеете принимать меня за такого болвана, который и не разберет, о чем с ним говорят?.. И что с вами после этого делать?
– О! Холить и лелеять, а иного я даже не потерплю...
– Харриет, я взяла за правило следующее: если женщина сомневается, принять ей предложение или же отказать, то непременно следует отказать. Если она не решается сказать «да», то уж лучше напрямую ответить «нет». Не стоит выходить замуж, не будучи полностью уверенной в своих чувствах. Как ваш старший друг я считаю своим долгом сообщить вам мое мнение. Однако не подумайте, будто я пытаюсь вам его навязать.
Как можно было не бояться, не сомневаться, не задавать вопросов? Может быть, это и есть счастье — не знать, что такое страх. Или знать, но верить сильнее, чем бояться.
Ася убирала инструменты и думала о том, как странно устроены люди. Они готовы платить любые деньги за своих питомцев, но иногда не замечают тех, кто рядом. Может быть, потому что животные честнее. Они не врут, не предают, не уходят с командировочными. Они просто любят. И этого достаточно.
Из тебя выйдет хороший врач. Не потому, что ты умеешь ставить капельницы. А потому, что ты не сдаёшься. Даже когда все шансы против.
— Это не профессия, — ответила Ася. — Это характер.
— Одно без другого не живёт.
Слуги отошли чуть дальше, к деревьям, где могли делать вид, что ничего не слышат, хотя, разумеется, слышали всё. В этом смысле слуги девятнадцатого века были чем-то вроде камер видеонаблюдения.
К такому суровому мужчине пока подход найдёшь, пять пар китайских сланцев стопчешь!
Мечты сбываются, когда-то кто-то желает их исполнения больше чем ты сам. Наши мечты исполняют другие, а нам по силам сделать ответное добро, нужно только искренне захотеть.
В конце своей карьеры человек стремится к смыслу, а в начале – к цели.
На самом деле с сексом у нас примерно такие же отношения, как с USB-разъемом, в который попадаешь примерно с четвертой попытки.
Если по ту сторону забора трава кажется зеленее, значит, там просто полно навоза.
Людям нужна бюрократия, чтобы они хорошенько подумали, прежде чем сделать глупость.
Оказывается, вредно не позволять себе делать те вещи, от которых ты становишься счастлив.
Напраслину на себя мы не возводим – не наш метод!
Короче, упс, как любят говорить американцы. Упсанулся он!
— Поймите нас правильно, — проникновенно сказал Фарфуркис, прижимая руки к полной груди. — Мы ведь не утверждаем, что телепатии не существует. Мы утверждаем лишь, что телепатия антинаучна и мы в нее не верим.
— Ты обратил внимание на речь Лавра Федотовича?
— Обратил, — сказал я. — Зачем тебе это было?
— Я проверял, есть ли у него мозги, — объяснил Эдик.
— Ну и как?
— Ты же видел — есть. Мозги у него есть, и я их ему задействовал… Они у него совсем не задействованы. Сплошные бюрократические рефлексы...
... я вот просчитаю все как следует, настрою аппарат, и тогда мы посмотрим. Не может быть, чтобы его нельзя было переделать. Сделаем его порядочным человеком, и нам будет хорошо, и всем будет хорошо, и ему будет хорошо…
— Вряд ли, — сказал я.
— Видишь ли, — сказал Эдик, — существует теория позитивной реморализации. Из нее следует, что любое существо, обладающее хоть искрой разума, можно делать порядочным. Другое дело, что каждый отдельный случай требует особого подхода.
— Рубикон перейден! — заявил я и пнул дверь ногой.
Впрочем, эффект пропал даром: на двери оказалась малоприметная табличка «Тянуть к себе» — и рубикон пришлось переходить вторично, уже без жестов и через унизительное преодоление мощной пружины.
Выяснилось: за обедом Лавр Федотович, выступая против товарища Хлебовводова в практической дискуссии относительно сравнительных преимуществ прожаренного бифштекса перед бифштексом с кровью, стремясь выяснить на деле, какое из этих состояний бифштекса наиболее любимо народом и, следовательно, перспективно, скушали под коньячок и под пльзенское бархатное по четыре экспериментальные порции из фонда шеф‑повара. Теперь им совсем плохо, лежат пластом и до утра, во всяком случае, на людях появиться не смогут.
Комендант ликовал, как школьник, у которого внезапно и тяжело заболел любимый учитель. Я — тоже. Один только Эдик остался недоволен. Он как раз намеревался на вечернем заседании учинить очередной сеанс позитивной реморализации всей компании.
Эволюция - это долгая и постепенная хренотень. А революция - это когда ХЕРАК! И всё не так и по-другому!
– У них там очень много поэтов. Все пишут стихи, и каждый поэт, естественно, хочет иметь своего читателя. Читатель же – существо неорганизованное, он этой простой вещи не понимает. Он с удовольствием читает хорошие стихи и даже заучивает их наизусть, а плохие знать не желает. Создается ситуация несправедливости, неравенства, а поскольку жители там очень деликатны и стремятся, чтобы всем было хорошо, создана специальная профессия – читатель. Одни специализируются по ямбу, другие – по хорею, а Константин Константинович – крупный специалист по амфибрахию и осваивает сейчас александрийский стих, приобретает вторую специальность. Цех этот, естественно, вредный, и читателям полагается не только усиленное питание, но и частые краткосрочные отпуска.
- Я девушка тихая и скромная: тихо закопаю, скромно отпраздную.