нет ограничений у счастья, оно может быть настолько большим, насколько вы сами себе позволите.
Радоваться мелочам или же просто радоваться – это привычка. Она вырабатывается. Чтобы видеть красоту, смотрите на красивое.
У Данилы изо рта пахло тиной, рукопожатие его было вялым, любовь – преданной, но унылой. Как освещение колхозного коровника. Никогда не погаснет, но ничего и не видно.
А еще я узнала самое мучительное слово. Это не боль, не отказ и даже не смерть. Это слово — поздно. В нем соединено все — безвозвратная потеря, страдание и горе.
Многие считают, что страх укрепляет власть. И это так, но лишь отчасти. Еще сильнее власть укрепляет любовь поданных.
Да я им столько добра сделаю! Они у меня от счастья рыдать будут.
Я из незлопамятных людей, а из тех, кто отомстит и забудет.
Слабоумие и отвага - мой удел.
Тот момент, когда не тыква превращается в карету, а крутой биг-босс в затраханного жизнью мужика.
"— Молчание тебе не к лицу, Сейра. Так уж устроены люди: чем чаще мы прикусываем язык, тем меньше шансов, что когда-нибудь нас услышат."
"Любое событие можно извратить. Любую ситуацию можно исказить в отражении кривого зеркала чужого больного разума. Тогда правда станет ложью, добродетель – подлостью, а искреннее желание помочь – обратится коварным умыслом."
"О, как отчаянно Сейра мечтала стать "своей", "нужной", "полезной"! Вечные попытки подстроиться под других приводят лишь к саморазрушению... Жаль, ей понадобилось умереть, чтобы понять это."
"Раньше Сейре казалось: проблема заключается в ней. Она была слишком замкнутой, слишком неряшливой, слишком… неумелой. Но в действительности всё до банального просто: людям нравится травить других людей. Нравится проявлять власть над заведомо слабым… и, конечно, им по нраву сбиваться в собачьи стаи, кусая избранного отщепенца без остановки. Каждый из них в тот момент думает: уж я-то лучше, я не такой. И это главная ошибка… Ведь у агрессора и жертвы одно лицо: испуганное, тревожное, затравленное до исступления."
Первый раз в жизни я молился. Все богам, в которых не верил, и одному, в которого верил - ей.
Блядь, думал, сам рожу, пока с ней дышал и тужился.
Мужчины, которые несмотря ни на что всегда держат слово, крайне редко встречаются, но тем выше ценятся.
Разве это не счастье?
Знать, что твои дети здоровы и сыты. Сидеть в тишине вечера с любимым человеком, ощущать его любовь, видеть, как загораются страстью глаза, когда он смотрит на тебя. Это счастье!
...ты - не то, что о тебе говорят. Ты - то , кем выбираешь быть.
Почему–то, чтобы понять, как ты был счастлив, нужно пройти немало дорог и познать немало горя.
Ничто так не портит характер как чувство одиночества и боль от потерь.
Мужчина должен чувствовать свою нужность и значимость, тогда он чувствует себя мужчиной.
Солдат хочет справедливой оценки своих действий, когда, не жалея себя, он идет в бой. Теплые слова командира, одобрения радуют солдата еще и потому, что редко он их от него слышит. Командир часто требует, упрекает. Солдат испытывает радость от чувства долга, он гордится своим оружием, своими товарищами, своим полком, под знаменем которого он идет в бой. Он любит тех, кто разделяет с ним солдатскую долю, кто сердцем и мыслями с ним. Он интуитивно ощущает и общую обстановку, и я часто ловил солдатские взгляды, которые явно говорили: «Только приказывай с толком, я выполню.
Крюково было последним рубежом. Именно здесь давались последние и решительные бои. Или мы отбросим немцев, или умрем под Крюково! Это понимал каждый воин, каждый командир, каждый политработник. «Ни шагу назад!»... Наши тылы получили приказ: как бы ни приближалась к ним линия переднего края — не отходить!
Перед нами лежала склейка топографической карты, оперативный документ, лежала карта Москвы. Я всмотрелся — на темном фоне бесчисленных квадратиков и крестов белой нитью проступали ломаные и кольцеобразные просветы московских улиц. Зелеными кудряшками были обозначены парки и скверы, узкой синей ленточкой извивались русла Москвы-реки, Яузы, Неглинки, как бы зубцами крепости выступали неправильные прямоугольники окраин столицы. В центре был обозначен Кремль.
Я взял циркуль-измеритель: расстояние от Крюкова до Москвы по прямой всего лишь тридцать километров.
По привычке прежних отступательных боев я поискал промежуточный рубеж от Крюкова до Москвы, где можно было бы зацепиться, и... этого рубежа не нашел.
Окраина Крюкова несколько раз за день переходила из рук в руки. И противник, и мы не решались вести огонь из артиллерии и минометов, так как наши боевые порядки стояли вплотную, дрались как бы схватившись за горло.