Жизнь слишком коротка, чтобы париться из-за всякой ерунды.
Вот так и становятся правителями - узурпаторами . От безысходности.
Смысл в том, чтобы со всей ясностью осознать, что в любой кромешной тьме в твоей руке будет другая рука, которую не отпустишь ты и которая не отпустит тебя, как бы страшно ни было. И так до тех пор, пока вас не коснётся серебристый свет. Взаимное доверие.
Тай не обращает внимания на моё сопротивление, крики, слезы и нестерпимую боль. Он хладнокровно делает это снова - забирает у меня маму. Лишает меня её глаз, улыбки, тепла, ласковых рук, мудрых слов и строго взгляда. Лишает мою жизнь самой важной её части: матери.
Между нами стояли тысячи преград, но любовь оказалась сильнее. Она их разрушила.
Никто не считает себя плохим, даже совершая ужасные вещи.
Не думай о том, справишься ты или нет, - делай.
Обиды прежде всего уничтожают тех, кто обижается.
Чтобы женщина – и без загадки, без своих маленьких тайн? И больших тайн, тех, что в шкафах, как забытый красноармеец бабушки?
Да сейчас. Серьёзно? Это ж всё равно что пчёлы без мёда и лебедь без шеи.
Кот Матвей боится людей, тараканов, мочалки, просыпавшейся муки, но больше всего – самолетов. Самый страшный звук, страшнее даже стрельбы фейерверков, – это гул летящих истребителей. Кот припадает к полу, в ногах его дрожь, в глазах ужас: он понимает, что это за ним. Праздник Девятое мая организован специально для истребления кота, вопрос лишь в том, каждого ли кота или одного конкретного.
У Симаковых всегда гуляли на совесть: тяжеловесно, с мучительным надрывом, без этого вашего пошлого веселья. То ноги друг другу переломают, то Шарика дворового прирежут с пьяных глаз, то беременную бабу пихнут неудачно. Или удачно – это уж как посмотреть. В принципе, дед Симаков всегда говорил, что хватит с него этих выродков.
– Ты читала рассказ «Жизнь с идиотом»? – спрашивает папа у мамы в рамках поддержания светской беседы, пока оба заняты отмыванием сковородок.
Матушка поднимает голову и молча смотрит на него.
– Понимаю, – горестно соглашается папа. – Ты могла бы его написать.
Я в этот момент что-то сказала. Ну, то есть как сказала… Звук издала. Это был такой очень концентрированный звук. Как если бы Эдмону Дантесу объявили, что ближайшие двадцать лет он проведет в тюрьме, его отец умрет от голода, а его возлюбленная выйдет замуж за конченого урода, и у него не будет детей, а еще его сбросят в море, но не поплавать, а в мешке для трупов, – так вот, если утрамбовать все то, что сказал бы по этому поводу Эдмон Дантес, в одно надрывное кряканье, то как раз получился бы этот звук.
Праздники – отдельный месяц внутри января, зима внутри зимы, облако тэгов выстраивается пирамидой Маслоу, в основании которой оливье.
Устала. И пакеты с продуктами тяжёлые – всё в традициях русских женщин: зашла, как водится, всего лишь за хлебушком, а загрузилась по полной программе, еле доперев добро до дома.
– Папенька, дорогой, простите, бога ради, но должна вам сообщить, что вы страдаете паранойей, – поставила отцу диагноз любящая доченька.
– Почему страдаю? – пожав плечами, усмехнулся Сергей Валентинович. – Я ею наслаждаюсь!
Если Бог ошибается оболочкой, то человек может быть умнее.
«когда жизнь течёт спокойно, без тревог, напрягов и неприятностей – не обольщайся. Она просто перезаряжает ружьё».
«Прекрасные незнакомцы прекрасны, пока они незнакомцы».
Господа, – громко сказал он, – этот добрый человек божий рыцарь Иероним Фолькоф. Он прибыл сюда по приглашению Его Высочества, чтобы получить награду, что он заслужил деяниями своими в Хоккенхайме.
– А, так это вы тот самый ловкач, что палил баб в Хоккенхайме? – Язвительно поинтересовался один из рыцарей, высокий молодой красавец в роскошном берете с дорогим пером. Его вопрос был встречен остальными господами с интересом и весельем.
А кавалер расценил этот вопрос как вызов. Ну а как иначе, слово «ловкач» в устах этого господина носило смысл уничижительный, даже презрительный. Безусловно, это был вызов. Вот только кавалеру не было понятно, этот господин хочет его проверить или хочет драться. И то и другое было возможно, от этих господ всего можно было ожидать. И теперь этот человек с вызывающей улыбкой ждал от него ответа. И остальные заметно посмеивались. Тоже ждали, пребывали в любопытстве. На их благородных лицах играли надменные улыбки, усмешки, светились высокомерие и интерес. Но Волков знал, что им ответить. Никогда, да благословен будь Господь, что научил его читать, никогда он не лез за словом в карман. Глазами он нашёл того, кто задал ему этот вопрос, сделал к нему шаг и спросил у него вкрадчиво: – А не из тех ли вы господ, что мнят себя ведьмозаступниками? – Что? – Не понял сразу сути вопроса молодой господин, только что считавший себя удачным шутником. – Не из тех ли вы господ, что считают, что к ведьмам надобно проявлять милосердие?
Шутник молчал удивлённо, явно не ожидал он, что разговор так обернётся. – А может, вы считаете, что Матери Церкви нужна реформация? – Повысил голос Волков, всё ещё сверля взглядом молодого рыцаря. И делая ещё один шаг к нему. – Да нет же, – промямли тот в ответ. – Это была шутка. – Шутка? Вы шутите над Святой Инквизицией, которая спасет верующих от козней ведьм и ереси? – Кавалер оглядывался и видел, как с лиц рыцарей исчезают улыбки, и с внутренним удовлетворением он продолжал, обращаясь к барону: – Горько мне видеть, что среди рыцарей курфюрста, опоры трона императора, есть люди, для которых Матерь наша Святая Церковь является объектом шуток. – Не огорчайтесь, друг мой, – сказал барон, взяв Волкова под руку и погрозив молодым придворным пальцем, – это глупцы, повесы. Попрошу нашего герцога сделать им внушение. Распоясались. Пойдёмте, пойдёмте, друг мой. Больше ни один из рыцарей не произнёс им в след ни одного слова.
Хладнокровие - очень важное качество для офицера
Волков знал, что смирение и кротость солдат длятся совсем недолго. Тяжело быть кротким, когда тебе хочется есть, а нечего, и когда у тебя на поясе тесак, которым ты умеешь - и, главное, не боишься - пользоваться
Лучшим средством от алчущих соседей является не одно миролюбие, но и крепкие роты
Что ни говори, а над человеком, который может поставить под руку свою восемьдесят добрых людей, не сильно и посмеешься. А вот шутки его всегда будут казаться смешными.
Восхитительное скрывается за обыкновенным.