Крупное вульгарное лицо должен был украшать и омолаживать макияж слоем в сантиметр. Макияж надежд не оправдывал. Из-под него просвечивал возраст...
Боюсь, что искусство мыслить тебе по-прежнему недоступно, но, возможно, тебе удастся понять, что я тебе говорю.
Человек на старости лет имеет право удовлетворять свои эстетические потребности.
Не зря говорят, если что-то любишь, не пытайся узнать, как это сделано.
— Снова по себе судишь? — сузила она глаза.
— Нет! — рявкнул я.
— Пидор-ра ответ! — тут же прокричал Баскервиль.
— Кхе, кхе, — откашливается Константин.
— Будь здор-р-ров… не кашля-я-яй, — тянет Баксервиль. — Не кашляй! Лучше пукнуть, чем чихну-у-уть!
— К слову, о пятилетнем. Позволите обновить?
— Не откажусь, — пробасил священник, всё это время с интересом наблюдающий за нашим разговором.
— Я тоже, — покачала головой бабуля, смотря на Константина. — Только моей выдержки скоро не хватит. Нужно что-то семилетнее.
— Не знаешь, как отделаться от мужика? Попроси у него денег, — хохотнула вдова Блумкин, озвучивая давно известную истину. — Даст, проси больше. Закати парочку истерик, покажи ему, что времена до тебя были самыми счастливыми в его никчемной жизни. И все, дело сделано. Поверь, первородные ничем не отличаются от обычных мужиков. Я тебе точно говорю, так как рассмотрела там все… От мозгов, до самого Фердинанда.
— До кого? — я с любопытством уставилась на нее.
— Силы небесные! Шелли Блумкин, вы в своем уме, говорить такое приличным женщинам и молодым девушкам?! — запричитала Тилли. — Да разве можно такое вообще произносить?!
— Ничего дурного я не сказала, — старушка подмигнула мне и снова отпила из фляжки. — А то ты в своей жизни ни одного Фердинанда не видела…
— И вот тогда вы можно приступить к поцелуям. Губы почти не соприкасаются. А нижняя челюсть максимально расслаблена.
— А что делать со слюной, что польется, если не закрывать рот?
— Я подам салфетку, Андрей Сергеевич, — дворецкий, как всегда, метко вставил свое замечание.
— Благодарю, Константин, — ответил ему в тон мой бывший.
— Надеюсь, на следующий день рождения ты придешь в этот дом с моим правнуком на руках.
— Не перегибай, — пропел бывший в последний раз целуя старушку и возвращаясь на свое место, задумчиво добавляя: — Возможно, если конечно не примкну к свидетелям добровольного пришествия Полшестого... тогда не выйдет.
— Ой, Андрюша, сорок так много.
— Сорок прекрасный возраст, — произнесла именинница, протягивая бокал. — Я бы сказала лучший. В сорок я вышла замуж в третий раз. Мой третий муж был младше меня на восемнадцать лет.
— Какая глупость! — возмутился отец Анатолий. — Не смейте при мне говорить эту ересь!
Агнесса Винировна накрыла своей ладонью ладонь святого отца.
— Тише, отец Анатолий. Они молоды. Они ищут себя.
— Заблудшие души! — мужчина повернулся к имениннице. — Заблудшие души, Агнессочка. Я не вынесу этого.
— Возможно, бокал красного вина поможет вам пережить потрясение? — поинтересовался Константин.
— Нет, не поможет. Но вдруг у вас есть что-то крепче и желательно не меньше пятилетней выдержки.
— Обижаете, отец Анатолий. Выдержка в этом доме у всех отменная, даже у алкоголя, — сообщил дворецкий
— Полундр-р-ра, Бор-ря! Кида-а-ай якорь! Да-а-альше мы хр-реначим вё-о-ослами!
Так тонко, витающие в моей голове мысли, Баскервиль ещё никогда не озвучивал.
Даже не знаю, что меня больше сейчас ошеломило. Сам факт новых отношений Андрея, или что его возлюбленная... имитация Мэрилин Монро?! Вот есть имитация крабового мяса, а это имитация одной из шикарнейших актрис прошлого века.
— Кто из нас еще сдает? Ты забыл, что мы тут обсуждаем. Вот верно говорят — болезни молодеют. Тебе всего тридцать, а уже деменция…
Никто точно не знал, сколько слов знала эта птица, но вот то, что впитывал он в себя новое как губка – факт. Как ребенок – легче запоминался мат. Затем шли непристойные анекдоты, отрывки из которых он, как ни странно, выдавал вполне в тему. Чем и злил ужасно. Но что возьмешь с глупой птицы?
— Зима близко, — усмехнулся я. — А ты еще меня переживешь. К чему этот спектакль, ба?
— Не бабкай, — строго произнесла она, поправляя подушки и принимая сидячее положение. — Спектакль! — взмахнув руками, она театрально покачала головой, доставая из-под подушки припрятанный портсигар и чистую пепельницу.
Агнесса Винировна игнорирует мои слова.
— Девочка моя, возможно, что сейчас мы видимся с тобой в последний раз. Судьба та еще сучка. Раз… и меня не станет. В моем возрасте нельзя так далеко планировать. Я даже бананы зеленые не покупаю!
Я не скрываю улыбку и говорю честно:
— Я тоже видела этот фильм.
— Раз такое дело, то скорее заканчивай с этим, — старушка заметно приободрилась. — Только скажи, что нужно снять? Или начнешь снизу? Панталонов я не ношу с тех пор, как покойный господин Блумкин снял их с меня в парке на скамейке. Отличный был вечер, скажу я вам…
А какой замечательный у меня характер : я и за словом в карман не полезу, и при надобности сумкой отхлестаю.
У меня, между прочим, тонкая нервная организация по статусу рождения и тяжёлый кулак по жизненным обстоятельствам.
- Доброе утро, дорогая! - Омаль стоял и улыбался.
Да, зубы хорошие. И, похоже, свои. Что странно при его характере.
- Я не замужем. У меня нет даже молодого человека. Но при этом ощущение, что внезапно нагрянула свекровь! Не знаешь, откуда это?
- Не знаю. Мне вообще трудно понять, что у тебя в голове творится.
Это так неверно — ждать любви. Просто скажи, что любишь. Жестом. Движением. Взглядом. Поцелуем. И утони в том, в чем тонет человек любящий в ответ, когда он готов на все… это до боли и слез, это до понимания, что сакральное это любить… не ждать любви, а именно любить и все остальное так неважно и ненужно. И хочется застыть, умереть и возродиться и снова застыть в моменте, когда твой любимый мужчина, обнимая тебя тесно, говорит не о любви, о которой так предельно ясно обоим, он в сорванном шепоте признает одно из важнейшего в его жизни:
— Я дышу тобой…
В этом не было ни романтики, ни сентиментальности. В этом прежде всего была жизненная необходимость. Человека, живущего твоим существованием. Это что-то большее чем просто любовь…
— Жизнь нужно прожить так, чтобы о твоей смерти скорбели те, кто иной раз ее очень сильно желал.