– Здесь очень мало места, почти нет еды, нет белья, одежды, нет чистой воды. Зато детишек, лишенных детства, в изобилии. И им еще повезло, вот ведь в чем весь ужас. Детский дом переполнен. Каждый день мне приходится отказывать матерям.
Все-таки афганский юмор живуч. Страшные войны прокатились по земле моей родины, был изобретен Интернет, космический робот ползает по поверхности Марса, а афганцы, как и столетия назад, по-прежнему рассказывают друг другу анекдоты про Насреддина.
Прошлого не изменить, но будущее мы крем своими руками
-Десятки женщин, порой весьма изощрённо, пытались обратить на себя моё внимание. Он искали способы соблазнить меня, жедали остаться со мной наедине. Но я не припомню ни одной, кто так же, как и вы сейчас, отвергли бы меня.- Мне приятно быть первой,- отгоняя от себя воспоминания о странном видении, сказала Мадлен,- говорят, такие люди запоминаются на всю жизнь.
Любая жизнь должна быть оплачена смертью
Перед вами стоит девушка, которая всё ещё наивно верит в настоящих героев, готовых рисковать жизнью ради любви и справедливости. Но уже понимает, что добро не всегда побеждает зло. А миром часто правят лжецы под маской праведников.
Сплетни и слухи, ваше величество, никогда не рождаются на пустом месте. Они все равно что бастарды - не появятся на свет без чужого грешка
– К последствиям любого бедствия – а Талибан куда хуже землетрясения, уж вы мне поверьте, Амир, – можно отнести практическую невозможность доказать, что тот или иной ребенок остался сиротой. Разберись, поди, может, у этого конкретного мальчика родители живы и просто бросили его из-за невозможности прокормить. Или, может, он в одном лагере беженцев, а папа с мамой – в другом.
Спокойствие – это когда жизнь течет неторопливо, чуть слышно, но уверенно.
А если жизнь застыла и не движется, то какая она? Оцепенелая? Безмолвная? И есть ли она вообще?
Однако есть и постоянные качества, на которых строится идеал мужественности, и они останутся таковыми, как бы ни менялись времена - это самообладание и неуязвимость.
Возможно, такое будущее уже настало: уже несколько лет назад в серийное производство был запущен секс-робот Саманта. В результате последних обновлений Саманте было придано новое качество: если ее пользователь проявляет излишнюю сексуальную агрессию или же воспринимается как скучный, Саманта переходит в режим манекена, dummy mode: перестает реагировать на попытки мужчины к сближению и не разговаривает с ним.
Фредрик надолго задумывается, а потом говорит, что важно помнить: мужчины бывают очень разными, вопреки стереотипу, что любой мужчина – создание агрессивное и экстравертное.
Вчера после встречи я неожиданно обнаружил, что сижу в комнате с одним из предметов у себя на коленях, и, придя в себя, заметил, что ласкаю предмет большим пальцем, будто это кто-то, кого я люблю, хотя чувство любви мне и незнакомо, но в этот момент, прежде чем пришло осознание, что именно я делаю, меня переполнило чувство влюбленности. И я знал, как знаешь во сне, каково это – любить живое существо.
Все кажется таким ясным, как после пережитого сильного горя, когда все чувства обостряются.
Каждый день мои руки рвутся рыть и рыть землю, которая, окутав меня безопасностью, примет мою смерть и превратит ее в свою собственную.
Я гранат с влажными зернами, и каждое из них – убийство, которое мне предстоит совершить в будущем. Когда зерна во мне закончатся и не останется ничего, кроме плоти, я встречусь с моим создателем. Я требую этого.
Шоппинг оказывал на меня почти отупляющее действие, и после того как он стал недоступен, у меня появились мысли и чувства, и они оказались полны грусти.
Мы все обречены на мечты о романтической любви, даже если я не знаю никого, кто проживал бы свою жизнь именно так
Мы все обречены на мечты о романтической любви, даже если я не знаю никого, кто проживал бы свою жизнь именно так.
Только дурак может считать, что молчание означает согласие.
Вы предлагаете свою помощь, но желаете добиться только благодарности.
Почему в последнее время я проявляю такое непослушание? Как будто дикое животное, чья участь быть одомашненным.
I saw Zanarin wince pointedly at my voice, which was harsh and graveled thanks to my surviving the sessiva when it swept through Lohaiso during my prelacy there. It mostly did not bother me, except when someone like Zanarin made sure it did.”
It was not uncommon for people to say more than they meant when talking to a Witness for the Dead. My teacher, Othala Pelovar, had said that it was because we were taught to listen, and that once you had learned to listen to the dead, the living posed no challenge. The elderly Witness for the Dead in Lohaiso said that anyone could achieve a similar result simply by keeping their mouth shut and letting people talk.
“Goodness,” she said. “I’m no Csaiveiso, but I’ve often found that warm milk before bed helps me sleep.” “Don’t listen to that milk nonsense,” the goblin man across the table said cheerfully. “My father swore by brandy.”