Нельзя прерывать воодушевленно настроенных мужчин, иначе они превращаются в обиженных мальчиков.
Лагерра, ну что же вы воете как мантикора, которой прищемили хвост? – ехидно поинтересовался магистр Иви, подходя к нашей парте с магическим накопителем наперевес.
– Ну почему же вою, – возмутилась я, – может, это мой боевой клич.
Ну как? Понравился Евгений Онегин? - Чудесная вещь! - сказал Вова серьезно и горячо добавил: Не хуже, чем "Сотрудник ЧК".
Кошмар! – пробормотала сидящая за мной Мари.
– Ну не красавец, это точно, – хмыкнула я.
– Да ладно это, но злющий же, как тысяча упырей! Вот что с мужиками воздержание делает, – авторитетно заявила подруга.
Тут даже сидящий со мной и избегающий всяческих коммуникаций с одногруппниками Руэда не выдержал:
– А ты откуда про его воздержание знаешь?
– Так все знают, – пожала Мари плечами. – Ректор за пьянку в момент вышибет, вот и страдает бедолага от сухой жизни.
Притворись глупой - и никто не узнает, как ты умна.
Мысль об отбросившей копыта лошади крепко засела в моей голове. Хотя бы потому, что я казалась себе близка к ней по морально-физическим качествам.
Живые всегда берут на себя вину за ушедших.
Любовь… Говорят, это великое чудо, дар небес. Я же могла её сравнить с жизненной лотереей. Почти каждый хоть раз получает свой билет, но только единицам выпадает джек-пот в виде счастья.
Людям до невозможности хочется делать из простого сложное, и они ужасно преуспевают в этом.
... чтобы стать Дали, мало встретить свою Галу, нужно Дали родиться.
Дали заслужил и свои деньги, и свою славу. Он не просто ГЕНИЙ, он труженик, даже если такое определение кого-то не устраивает.
Думаю, не открою большой секрет, если скажу, что внешность Сальвадора Дали, как и его стиль поведения, – не больше чем старательно созданный образ. Торчащие в стороны усы, бесконечные рассказы о том, как за ними ухаживать (даже специальная горничная нанята), вытаращенные глаза, трость, раскатистое «ррр»… Образ Дали запоминался не меньше его картин и работал на популярность лучше любых интервью или заказных статей.
Деньги сами по себе не хороши и не плохи, только отношение к ним делает человека тем, что он есть.
Еще Сальвадор ... поразил публику заявлением, что и сам не может объяснить смысл своих полотен – рисует просто образы, которые рождаются и умирают:
– Самое трудное – уловить эти образы, прежде чем они исчезнут.
Мир должен играть по его правилам, но для этого правила должны заметить. А чтобы заметили, надо быть заметным. Глупо надеяться, что стоя в сторонке и шепча о своем кредо, можно это кредо сделать популярным и вообще дождаться, чтобы услышали.
Чтобы услышали, увидели, обратили внимание, требуется скандал. Чем ярче, чем громче, тем лучше.
У Дали множество последователей, но никто из них не в состоянии даже приблизиться к его мастерству и творчеству именно потому, что пытаются писать по его правилам вместо того, чтобы создавать свои. Сальвадор однажды сказал, что только идиоты думают, будто он сам следует тем советам, которые дает остальным людям. Он не остальные, а потому эти советы ему не нужны.
Все просто, любое течение в искусстве, музыке, даже науке предполагает подчинение определенным правилам, а правила – это то, чего Сальвадор никогда не любил и чему не подчинялся.
Нет, он не сюрреалист, поскольку давно отверг правила сюрреализма и установил свои собственные.
Он ДАЛИ, и пусть мир подчиняется его правилам.
Никто не знает каково это – соответствовать идеалу ГЕНИЯ.
Французы, как и русские, различают любовь и секс. Одно необязательно сопутствует другому.
Никому и никогда не понять состояния изгоя, кроме тех, кто это пережил.
Это великое умение – жить своей жизнью, подстраиваясь только под одного-единственного. Но этот единственный должен быть гением. Просто Гением.
Любви одного из гениев Гале вполне хватало, чтобы не замечать ненависти остального мира.
Сальвадор Дали почти всю жизнь играл – сначала не вполне осознанно, затем сознательно изображал сумасшедшего. «Разница между сумасшедшим и мной только в том, что я не сумасшедший». Но если очень долго играть роль, в нее вживаешься. Конечно, он не сошел с ума, но надевал маску с вытаращенными глазами мгновенно, стоило заподозрить присутствие чужого. Тем более это делалось перед репортерами. Маска стала его вторым «я».
А я что тут делаю? Я, жрец той религии, которая проповедует героическое прощение, то самое, когда подставляешь другую щеку, как я ее подставляю, и поэтому молчу, не реагирую, не вмешиваюсь в происходящее, чем потворствую величайшему греху – организованному истреблению человечества, слывущему за богоугодное дело.
Многие из моих собратьев, ослепленные красотою слов, проповедуют ненависть к врагу; такие священники – находка для пропаганды войны, им отдает предпочтение начальство. Я подал прошение о принятии меня в военные капелланы потому, что мне было не по себе от того, что священники в массе свой – христопродавцы: проповедуют солдатам и пишут в газетах слова, которые Иисус вряд ли одобрил. Не понимаю, для чего нужно было от всего отказаться, чтобы стать пастырем, если потом даешь увлечь себя неевангельским чувством, называемым «патриотизм»? К сожалению, и наши церковные верхи присовокупляют свой голос к вавилонской риторике лжи: кто из священников не патриот, тот – предатель отчизны.