Знаете, за что я люблю фотографии? Они являются доказательством того, что однажды - пусть и на долю секунды! - все было идеально.
Те, кто обращается к животным, поступают так потому, что разочаровались в людях.
Он был слишком занят жизнью, чтобы говорить о смерти.
Мужчины... Невозможно с ними жить... и пристрелить закон не позволяет.
Ненависть - обратная сторона любви. Как орел и решка на монете. Если ты не знаешь, что такое любовь, откуда узнать, что такое ненависть? Одного без другого не существует.
Но в ту минуту, сидя в неловком молчании за кухонным столом за завтраком, я понял одно: животные никогда меня не обманывали, в то время как людям я уже не мог доверять.
Меня всегда изумляло то, как, когда ты не даешь никакого объяснения, другие люди начинают читать между строк.
Ее невозможно убедить в том, что, даже если убежишь от кого-то на другой край земли, из памяти этого человека не вычеркнуть. Можете мне поверить. Уж я пытался.
Неважно, что ты для кого-то сделал, не имеет значения, кормил ли ты кого-то из бутылочки, чтобы он не умер с голоду, или брал к себе ночью, чтобы согреть, одно неверное движение в неподходящее время — и ты становишься другим, неузнаваемым.
«У меня готов ответ, — сказал он. — У каждого из вас в душе живут два волка, которые дерутся друг с другом: хороший и плохой. Если выигрывает плохой — вы поступаете плохо. Хороший — ведете себя хорошо».
Мальчики переглянулись. «Дедушка, а как мне узнать, что выиграет хороший?» — спросил один из проказников.
Старик перевел взгляд с одного на другого. «Выиграет тот, которого лучше кормят».
— Как ты можешь так поступать со мной?
— Как поступать?
— Заставить меня поверить, что мы на одной стороне, а потом разбить надежды.
— Это мой долг, — отвечаю я.
— Разрушить мою жизнь?
— Нет. Разозлить тебя, заставить возмущаться. Залезть тебе под кожу. Обращаться с тобой так, как никто другой. — Я встаю. — В общем, быть твоим братом.
О любви я знал одно: всегда любит кто-то один.
Иными словами, волка не обманешь. Но человек на все сто уверен, что может обвести вокруг пальца себе подобного.
Что бы там ни говорили о мафиии, но она работает потому, что каждый выполняет отведенную ему роль. Все делают то, что должно, но благо организации. Они с готовностью умрут друг за друга. Знаете еще одну причину, по которой волчья стая напоминает мафию? Для обеих организаций нет ничего дроже семьи.
Можно убежать от другого за двадцать тысяч километров. Можно поклясться никогда не произносить его имя. Можно радикальным образом удалить другого из своей жизни. Но все равно он неотступно будет следовать за тобой.
Когда все хорошо, я почему-то боюсь, что это ненадолго.
Знаете, за что я люблю фотографии? Они являются доказательством того, что однажды — пусть и на долю секунды! — все было идеально.
Чувствую себя Гулливером в стране лилипутов - слишком большим для собственных воспоминаний.
Я знаю, конечно, почему он в свою комнату не хочет. У них квадратных метров мало, а семья большая - он, жена, трое малышей и старенькая бабуля. У нас с отцом большая комната, а мы только вдвоем. Мне Щипачеву неловко в глаза смотреть, ведь мы в такой роскоши живем.
В нашей коммуналке живут сорок восемь честных советских граждан. На всех - одна кухня и одна уборная. Здесь все равны, одна большая счастливая семья, секретов - ни у кого. Все знают, кто когда встаёт, кто что есть и кто что сказал у себя в комнате. Перегородки тонкие, а иногда даже до потолка не доходят. А в одной комнате сразу две семьи живут. Они там очень умно придумали - разделили комнату полками, а на них, чтобы друг на друга не смотреть, книжки толстые про Сталина поставили.
— Главное, Сашка, вступить в пионеры, — шепчет он торопливо, — это важнее, чем иметь отца. Понял?
Нина Петровна оборачивается к стенду, на котором висит фотография нашего класса. На ней ученики выстроились рядами, а Нина Петровна стоит посередине — очень хорошо получилось. Нина Петровна подходит и чернилами замазывает Очкарику лицо. Так полагается. Когда врагов народа выводят на чистую воду, их злодейские лица на фотографиях всегда вымарывают, карандашом или чернилами, что есть. Мы с папой это много раз делали. Так этим врагам и надо.
Если бы моего папу расстреляли, я бы тоже взбесился. Только у меня в голове никак не укладывается, что Вовкин папа оказался врагом народа. Пока мы с Вовкой дружили, я у него дома тысячу раз бывал. Мне его папа очень даже нравился. Наш человек, советский, без дураков. Какой он вредитель? Хотя, с другой стороны, есть же такая пословица: «Дыма без огня не бывает». Мой папа ее часто повторял. Если кого-то арестовывают и, может быть, даже расстреливают, значит, есть причины. Наши Органы справедливые. Они в людей ни за что ни про что стрелять не будут. Хотя моего папу арестовали безо всякой причины. Чувствую, что запутался, ничего не понимаю. Вчера все было так просто, а сегодня — нет.
В нашей коммуналке живут сорок восемь честных советских граждан. На всех — одна кухня и одна уборная. Здесь все равны, одна большая счастливая семья, секретов — ни у кого. Все знают, кто когда встает, кто что ест и кто что сказал у себя в комнате. Перегородки тонкие, а иногда даже до потолка не доходят. А в одной комнате сразу две семьи живут. Они там очень умно придумали — разделили комнату полками, а на них, чтобы друг на друга не смотреть, книжки толстые про Сталина поставили.
Товарищ Сталин сказал, что такая коллективная жизнь помогает чувствовать себя коммунистическим «МЫ», а не капиталистическим «Я». Мы все с ним согласны. И по утрам часто поем революционные песни, дожидаясь своей очереди в уборную.
— Мы и сейчас ясно видим в этом произведении, — говорит Лужко, — что слепая вера в чужие теории о том, что для нас хорошо, а что плохо, рано или поздно приводит к невозможности нашего собственного мышления. А это грозит развалом идеологических устоев. Во всей стране. Может быть, даже во всем мире.