В таком месте, как Аушвиц, где все создано с одной целью - заставить плакать, улыбка и смех - акт резервирования.
Жизнь, любая жизнь, длится недолго. Но если человеку удалось побыть счастливым хотя бы одно мгновение, такую жизнь прожить стоило.
Книги чрезвычайно опасны — они заставляют думать.
-А звать её как?- вновь полюбопытствовал Райан.
- Тина,- припомнила я.
-видимо ласковое от Скотины,- решил он.
У Артура имелись три племянника и еще один на подходе. Он был в детской теме по самое не балуй. Братья все уши ему прожужжали про то, какие вещи накупили своим детям. Хвалились, один другого перещеголять пытались. А его малыш чем хуже? Он не виноват, что его мать в свое время решила, что передком в жизни пробиться проще, чем мозгами.
–Этого не стоит смущаться,– заверила ее врач.– Во втором триместре сам бог велел этим заниматься, тем более с будущим мужем. Но тут тоже важно не переусердствовать. Как часто у вас это происходит?
–М-м, ну два-три раза,– пожала она плечами.– Редко чаще.
–Два-три раза в неделю – это нормально,– кивнула врач.
А Эва вновь почувствовала себя дико неловко.
–Нет, это не в неделю, это в день,– нехотя призналась она.
Что-то тут было не то.
Однушка у черта на куличках, сдающаяся помесячно. Другая почти такая же, только еще более убитая. Третья не лучше.
–Эва, эти квартиры не продаются, а сдаются,– он посмотрел на нее исподлобья.
–Ну да,– кивнула она.– Дороговато, конечно, но я искала максимально приемлемые варианты.
Это дороговато? Чушь какая-то. Клоповники по смешной цене.
–Я не понял, ты хочешь купить квартиру или снять?– задал он сакраментальный вопрос.
–Снять, конечно,– она посмотрела на него круглыми глазами.– А ты что подумал? Что я прошу купить? Ну не-е-ет…
Ишь ты, забота его Эве не нужна. Общаться с ней – ни-ни. Пересели ее, Артур, в гадюшник, оплати половину стоимости и гуляй на все четыре стороны. Этого она от него хотела, так? Жалких копеек, которые выглядят как подачка, и на этом все?
Кем она его считала, раз думала, что он на такое способен? Он не последний говнюк на этой земле, чтобы поступать подобным образом. Уж что-что, а достойное жилье, питание и прочее он готов обеспечить.
–Я тут проконсультировался по поводу твоего уровня железа
–Это с кем ты консультировался?– насторожилась Эва.
–У меня два женатых брата и две невестки, три племянника и четвертый на подходе. Есть с кем. Мне Левон выслал целую инструкцию. Так вот, таблетки таблетками, но в первую очередь надо наладить питание. У тебя железо низкое, потому что ты ничего не ешь. Я все купил, еще записал тебя к диетологу, завтра пойдешь, тебе распишут меню, будешь питаться по графику.
...прекрасное можно обрести ценой страдания
Возращение в прошлое ощущалось почти физически, её не покидало чувство дискомфорта. Дежавю через десятки лет. Всё тот же особый полярный свет снаружи, синеватый и мутный, холод, режущий, как ножом. Она успела забыть, как он пробирает до костей.
Мама всегда говорила, что нам дана жизнь, чтобы её прожить, а не война, чтобы её выиграть.
Более всего она напоминает перегоревшую лампочку: блестящая и изящная снаружи, но тёмная и немая внутри.
Таким образом, входить в читательский клуб “Полярный круг” оказалось занятием вполне престижным, и когда это дошло до остальных учеников школы, и они осознали, что тоже могли бы улучшить успеваемость, записавшись в клуб, члены клуба решительно отвергли все заявки, и, если другие хотят изучать литературоведение, то пусть создают свой читательский клуб, а не примазываются к чужому.
There is no greater agony than bearing an untold story inside you.
Человек, плохо представляющий себе, из каких факторов состоит угнетение, предположил бы, что новоприбывшие чернокожие отнесутся с сочувствием к согнанным с мест японцам и даже окажут им помощь. Особенно в силу того, что они (чернокожие) на собственном опыте знали, что такое концлагерь, поскольку много веков жили в рабстве на плантациях, а потом — в хижинах для батраков. Однако ощущение единства отсутствовало напрочь.
Новоприбывших негров зазвали сюда с захиревших сельскохозяйственных земель Джорджии и Миссисипи наёмщики с военных заводов. Возможность жить в двух- или трехэтажных многоквартирных домах (они мгновенно превратились в трущобы), получать в неделю двух-, а то и трехзначную сумму их полностью ослепила. Они впервые в жизни смогли возомнить себя боссами, богатеями. Могли позволить себе платить другим, чтобы те их обслуживали: прачкам, таксистам, официантам и пр. Кораблестроительные верфи и заводы по производству боеприпасов, возникшие и расцветшие с началом войны, говорили этим людям о том, что они нужны и даже востребованы. Для них это было совершенно неведомое, но очень приятное состояние. С какой же радости они стали бы делить свою новообретенную, кружащую головы значимость с представителями расы, о существовании которой они раньше и не подозревали?
Еще одна причина равнодушия к выселению японцев была менее очевидной, но ощущалась на более глубоком уровне. Японцы не были белыми. Глаза, язык и традиции противоречили белому цвету их кожи и доказывали их темнокожим преемникам, что поскольку их можно не бояться, то и считаться с ними не стоит. Все эти представления рождались подсознательно.
Никто из членов моей семьи и друзей ни разу не упомянул про исчезнувших японцев. Как будто они никогда не жили в нашем доме и ничем тут не владели.
Понятное дело, я верила в призраков, оборотней и «нечисть». Меня воспитывала ультрарелигиозная бабушка, негритянка с Юга; не вырасти я суеверной, это было бы ненормально.
Они перекидывались фразами, точно мячиками для пинг-понга — те всякий раз пролетали над сеткой и оказывались на стороне соперника. Смысл их разговора утратился окончательно, осталась одна лишь пикировка. Обмен репликами принял упорядоченность группового танца, приобрел отрывистость, с каким хлопает по ветру выстиранное в понедельник белье: сперва к востоку, потом к западу, с одной целью — выбить из ткани всю сырость.
Оуэнс и Коричневый Бомбардировщик в нашем мире считались великими героями, но с какой стати школьный чиновник из этой дыры для белых — Литтл-Рок — вздумал нам навязывать, что эти двое — наши единственные герои? С какой стати он заявляет, что Генри Риду, чтобы стать ученым, нужно трудиться, как Джорджу Вашингтону Карверу: чистить обувь, зарабатывая на плохонький микроскоп? Бейли, понятное дело, всегда был слишком мал ростом, чтобы стать спортсменом, — так какому же конкретному ангелу, приклеенному к какой должности в округе, теперь решать, что, если брат мой надумает стать юристом, ему придется сперва оплатить пошлину за цвет своей кожи: пособирать хлопок, помотыжить кукурузу, поучиться на заочном отделении лет этак двадцать?
Вокруг шуршали, переминались с ноги на ногу, а потом Генри Рид произнес от имени класса речь «Быть или не быть». Он что, пропустил слова белых мимо ушей? Быть у нас не получится, так что и задаваться этим вопросом — пустая трата времени. Генри произносил слова отчетливо, звучно. Я боялась на него взглянуть. Он что, ничего не понял? Не для чернокожих «решимости природный цвет» — мир считает, что у нас вообще нет ни решимости, ни разума, и не стесняется говорить об этом вслух. «Яростная судьба»? Полный бред. Когда церемония закончится, придется сказать Генри Риду пару слов. Если ему, конечно, не все равно. Не «трудность», Генри, — «тупик». «Вот в чем тупик». В цвете нашей кожи.
Я — живой человек, — любила она повторять, — а потому ничто человеческое мне не чуждо».
чистоплотность сродни богобоязненности, а грязь, напротив, — источник всех несчастий.
Тот факт, что многие взрослые афроамериканки становятся сильными натурами, часто вызывает изумление, отвращение и даже агрессию. В нем редко усматривают неизбежный итог тяжкой борьбы за выживание, при том что он заслуживает если не восторженного признания, то хотя бы уважения.
Ужасно быть чернокожей и не иметь права распоряжаться своей жизнью. Жестоко быть молодой, когда тебя уже выучили сидеть смирно и выслушивать обвинения против собственного цвета кожи, не имея возможности защититься
Любые знания — это валюта, её стоимость зависит от состояния рынка.