Моему милому мужу,
— Важно лишь то, что однажды я встретила Бога.
Не все черно, что таковым кажется.
«Здесь нельзя, — шепнул он тихо. — Но вот потом…»
«Что потом?» — Алис невинно взмахнула ресницами.
«Узнаешь».
«Я не уверена, что вы не убийца, — твёрдо ответила Янссенс, наконец снова подняв на него глаза. — Что вы не сделали чего‑то… невольно… когда были не в себе. Но я знаю, что вы не монстр. Монстр позвонил мне вчера. А вы просто человек, внутри которого… много всего».
«Вы шагаете вперёд, инспектор, и ведёте. Ваша задача — следить, чтобы дама ни во что не врезалась. А вы, Алис, позволяйте вести. Слушайте его. Я знаю, женщинам теперь это стало сложно, но уж постарайтесь. Поверьте, наш инспектор убережёт вас от шкафа. Итак… Раз‑два‑три, раз‑два‑три, не смотрите под ноги, не отклячивайте…»
«Любой герой — это чудовище. Всё, что требует нечеловеческих усилий, сделает тебя нечеловеком».
«В отношениях все ищут выгоды для себя, никому не хочется возиться с чужими проблемами. А те, кто самоотверженно кидаются спасать погибающего, обычно думают не о погибающем, а о том, чтобы красиво смотреться со стороны».
«Благородство всегда требует жертв, причём таких, о которых никто не узнает и которые никто не оценит».
«Никому не нужно поломанное, никому не нужны чужая боль и чужой страх. Люди хотят брать, а не отдавать, думать о себе, а не о чужих проблемах».
«Дети не могут ничего рассказать — обычная история. Детям никто не поверит. Особенно если их палач и монстр — уважаемый человек с репутацией святого. Детям говорят, что это исключительно их вина, что это просто их испорченность, неблагодарность и лень, что взрослые желают им только добра».
«Да ты поэт, Марк Деккер, — фыркнул он. — Такой же хреновый, как в четырнадцать лет, все те же завывания про тьму, одиночество и смерть. Уймись уже, хватит страдать, займись делом».
«Марк усмехнулся. Да, выйти из лабиринта в собственной голове… Как знакомо. Только вот он отлично знал, что это невозможно».
— Знаешь, как говорят?
Когда трудности множатся, это значит, что ты на верном пути. Жизнь даёт только таких испытаний, которые ты можешь пройти.
— Говорят, тяжелый опыт дается, чтобы человек чему- то научился...
Тётя Тамара … даже предложила нашим родителям взять нас с собой на прогулку с дядей Вахтанги по набережной. Чтобы дядя Вахтанги наконец-то начал привыкать к детям. Родители и дядя Вахтанги возражать не стали, но я так думаю, что после этой прогулки тётя Тамара серьёзно задумалась над тем, стоит ли заводить детей или не все такие, как мы с Вовкой.
... Вовка запел:
– Мы красные кавалеристы, и про нас былинники нечистые ведут рассказ…
– Что это с тобой, Вова? – послышался голос мамы.
– И почему это былинники нечистые? – добавился голос папы.
– Наверное, не мылись давно, – предположил Вовка, пытаясь тянуть время.
– Пойдём хоть тебя умоем. А то смотри, какой грязный, прям как твои былинники из песни.
Девка – и в портках. Такое себе могли позволить либо чародейки, либо наемницы, либо развратницы. Хотя порой это могла быть одна и та же девица, единая в трех лицах.
Благо выяснять, что я могу дать: любви, отпор или просто в морду, желающих было немного.
«Стрела Купидона могла пронзить моё чёрствое сердце? <…> Стоит провести баллистическую экспертизу, уверен, ангелочек целился в голову».
«Вечер определённо перестал быть томным».
– Твой разум послужит тебе лучше любой безделушки, – сказала она. – Это оружие, Мия. И, как с любым оружием, ты должна учиться, чтобы хорошо им овладеть.
«Мы вошли в Комплекс в 03:47. Никаких фанфар, только треск раций да мерцание налобных фонарей. Стены — сталь, проржавевшая до цвета крови. Воздух пахнул медью и чем‑то… гнилым. Как будто сама земля здесь разлагалась».
«Первым исчез Рейс. Он шёл позади, прикрывая тыл. Оглянулся — темнота сомкнулась за нами плотнее брони. Ни крика, ни вспышки. Просто пустота».
«Я прикоснулся к стали. Холодная. Мокрая. И пульсировала, будто под обшивкой билось сердце».
«Коэн бил прикладом по дверям с кодовым замком, но металл плавился под ударами, обнажая зубы. Настоящие зубы, острые, в три ряда».