Сегодня — в ново-фольклорном «площадном» интернет-дискурсе, в новой прямоте плакатных надписей на одежде и архитектурных объектах, наконец, в бытовом юморе и, наоборот, не юморе — постирония становится основным тропом — главным способом правдивого высказывания о себе и о мире.
Романы Виктора Пелевина, ставшие чем-то вроде интеллектуальных «скреп» постсоветской и российской культуры последних десятилетий, показывают в чистом виде постмодернистскую рефлексию пустоты.
Почему людям всегда хочется того, чего у них нет? Почему бы не довольствоваться тем, что есть?
Сколько раз приходилось сталкиваться с тётками при власти, это же всадники апокалипсиса в юбках – самоуверенные, заносчивые, наглые, частенько безмозглые особи женского пола, занявшие кабинеты по протекции своих пузатых патронов.
Необременённое сердце не страдает, не болит, а значит, прослужит дольше.
И дурак тот, кто, пережив укус одной змеи, пускает в своё сердце другую.
Когда случается дерьмо, рассчитывать надо только на себя.
Учитесь преодолевать сложности без привлечения сторонней силы.
Пойми, ты для мира ничто, микроб, и никто вокруг тебя кружиться не будет, никому ты не нужна. И когда ты это осознаешь, когда научишься жить сама, без помощи упырей вроде твоего муженька, без одобрения матери, да вообще без чьего бы то ни было одобрения, тогда и обретёшь гармонию.
Целая жизнь – это безмерно мало для тех, кто любит...
«Страх – то, чего должен избегать настоящий правитель, – всегда говорил отец. – Страх – это смерть. Боящийся никогда не станет твоим союзником, разве что слугой или рабом».
Не все можно простить... Не все и не всегда.
Иногда нужно сделать что-то, чтобы понять, что дальше делать не нужно.
Мои чувства к тебе – это хождение по хрупкому льду, который уже идет трещинами. – Его взгляд скользнул по моему лицу, по губам, словно он смотрел на меня и не мог насмотреться. – Когда я уйду под воду, я буду видеть только твое пламя. Сильнее и ярче которого не знал никогда.
– …что все будет хорошо?
– Да, разумеется. – Мне это с детства обещают, – брякаю я.
Но все это произошло исключительно потому, что все контролировать нельзя. Когда ты думаешь, что держишь все на виду, что-то обязательно ускользает. Наша задача сделать так, чтобы это не было что-то жизненно важное. Что-то непоправимое. Что-то… безумно дорогое.
Пока о тебе говорят, ты жив, и если о тебе говорят дерьмо, ты жив вдвойне.
Немцы бьются над разрешением философских проблем, а тем временем англичане, с их практической сметкой, смеются над нами и завоевывают мир. Всем известны их широковещательные выступления против работорговли.
Но покуда они морочат нам голову, ссылаясь на высокогуманные принципы, выясняется истинный мотив их поведения — реальная выгода, без учета которой, как нам давно следовало бы знать, они ничего не предпринимают. Дело в том, что в своих огромных владениях на западном берегу Африки они сами используют труд негров и, конечно, не хотят, чтобы тех оттуда вывозили.
В Америке англичане сами основали крупные колонии негров, где очень велик прирост чернокожего населения. Этими неграми они полностью удовлетворяют потребности Северной Америки и ведут весьма прибыльную торговлю живым товаром. Следовательно, опасаясь, как бы ввоз негров со стороны не ущемил их меркантильных интересов, они не без умысла кричат об антигуманности работорговли.
И еще: разве в долгой совместной жизни не наступает иной раз пора известного равнодушия, да и есть ли на свете человек, умеющий всегда ценить настоящее так, как оно того заслуживает?
Гёте говорил со мной о продолжении своего жизнеописания, которым он в настоящее время занят, и заметил, что более поздняя эпоха его жизни не может быть воссоздана так подробно, как юношеская пора в «Поэзии и правде».
— К описанию позднейших лет я, собственно, должен отнестись как к летописи, — сказал Гёте, — тут уж речь идет не столько о моей жизни, сколько о моей деятельности. Наиболее значительной порой индивида является пора развития, в моем случае завершившаяся объемистыми томами «Поэзии и правды». Позднее начинается конфликт с окружающим миром, который интересен лишь в том случае, если приносит какие-то плоды.
Меня всегда называли баловнем судьбы. Я и не собираюсь брюзжать по поводу своей участи или сетовать на жизнь. Но, по существу, вся она — усилия и тяжкий труд, и я смело могу сказать, что за семьдесят пять лет не было у меня месяца, прожитого в свое удовольствие. Вечно я ворочал камень, который так и не лег на место.
Гёте показал мне сегодня два странных, диковинных стихотворения , оба высоконравственные по своим устремлениям, но в отдельных партиях безудержно натуралистические и откровенные, такие в свете обычно признаются непристойными, почему он и держит их в тайне, не помышляя о публикации.
— Если бы ум и просвещенность, — сказал он, — стали всеобщим достоянием, поэту жилось бы легче. Он мог бы всегда оставаться правдивым, не страшась высказывать лучшие свои мысли и чувства. А так приходится считаться с определенным уровнем понимания. Поэту нельзя забывать, что его творения попадут в руки самых разных людей, потому он старается не обидеть добропорядочное большинство чрезмерной откровенностью. К тому же и время — штука удивительная. Оно — тиран, и тиран капризный; взглянув на то, что ты говорил и делал, оно каждое столетие строит другую мину.
— Мне очень повезло, — продолжал он, — что я родился в то время, когда пришла пора величайших мировых событий, продолжавшихся в течение всей моей долгой жизни, так что я был живым свидетелем Семилетней войны, далее отпадения Америки от Англии, затем Французской революции и, наконец, всей наполеоновской эпопеи вплоть до крушения и гибели ее героя, а также многих и многих последующих событий. Потому я пришел к совсем другим выводам и убеждениям, чем могут прийти родившиеся позднее, которым приходится усваивать эти великие события по книгам, им не понятным.
Кто знает, что принесут нам ближайшие годы, но боюсь, что в скором времени мы мира и покоя не дождемся. Человечеству не дано себя ограничивать. Великие мира сего не могут поступиться злоупотреблением властью, масса в ожидании постепенных улучшений не желает довольствоваться умеренным благополучием. Если бы человечество можно было сделать совершенным, то можно было бы помыслить и о совершенном правопорядке, а так оно обречено на вечное шатание из стороны в сторону, — одна его часть будет страдать, другая в это же время благоденствовать, эгоизм и зависть, два демона зла, никогда не прекратят своей игры, и борьба партий будет нескончаема.
Вообще-то говоря я радовался, воспроизводя свой внутренний мир, лишь покуда не знал внешнего. Позднее же, когда я убедился, что действительность и на самом деле такова, какою я себе ее мысленно представлял, она мне опротивела и я уже не чувствовал ни малейшего желания отображать ее. Я бы даже сказал: дождись я поры, когда мир по-настоящему открылся мне, я бы воссоздавал его карикатурно.
Я считал очень желательным, чтобы в это новое собрание вошли не только «Боги, герои и Виланд», но также и «Письма пастора».
— Собственно говоря, я теперь уже не могу судить об этих своих юношеских произведениях, — сказал Гёте. — Судите вы, молодые. Но и бранить их я не хочу. Конечно, я тогда еще мало что смыслил и бессознательно рвался вперед, но чувство правды у меня было и была волшебная палочка, она показывала мне, где зарыто золото.