– Прямо сейчас я очень недоволен тобой, Фелисити Фэрклот.
– Я вижу. Ты же только что сломал дверь.
– Если речь идет о непредсказуемом, это обязательно женщина. Мы переменчивы, как погода, разве вы не знали? В отличие от мужчин, которые всегда действуют, руководствуясь логикой. – Она сухо хмыкнула.
Дьявол согласно наклонил голову.
– Это была женщина.
– И как же вам удалось его завоевать?
– На что вы намекаете? Что в конечном итоге я ему крылышки не опалила? А что случилось с «вы не свинья, Фелисити Фэрклот»? С такой воодушевляющей оценкой от вас разве могла я не завоевать его?
Он не умер.
Слова прошелестели у нее в сознании, но она продолжала вышивать, сопротивляясь желанию найти лист бумаги и отправить ему записку с подробными объяснениями, что он может сделать с собой, если погиб.
– Вы хотите, чтобы он по вам с ума сходил.
– Ну, я до сих пор не убеждена, что он в целом не сумасшедший, но да, – согласилась Фелисити. – Разве не каждая жена хочет этого от своего мужа?
– Он попросил меня вчера вечером.
Но кажется, он хочет, чтобы это происходило не так быстро.
Дьявол резко повернулся к ней.
– Попросил сделать что?
В отблесках свечи ее волосы отливали медью. Она улыбалась ему, подняв к нему лицо.
– Выйти за него замуж. Это и правда не стоило мне никакого труда. Он представился, сказал, что будет рад жениться на мне. Что он как раз вышел на брачную ярмарку в поисках жены, а я… как это он выразился? О, ужасно романтично. – Дьявол стиснул зубы, пока она вспоминала слова, сухие как песок, и наконец вспомнила их. – А, да. Я подвернулась как раз в нужное время.
Боже праведный. Эвана, конечно, нельзя назвать блестящим мастером слова, но это особенно паршиво, даже для него. И доказывает, что у герцога тоже есть план. Что означает – возможно, в конечном итоге просьба Фелисити Фэрклот не такая уж плохая идея.
– В самом деле, ужасно романтично, – согласился он.
– А это зачем? – спросила Фелисити.
– Не дает льду соскользнуть вниз, когда он начинает таять, – ответил Дьявол, не глядя на нее.
Она кивнула.
– Что ж, любой, кто заглянет в фургон, подумает, что вы очень опытный поставщик льда, это уж точно.
Он по-прежнему не смотрел на нее.
– Я и есть очень опытный поставщик льда.
Фелисити покачала головой.
– Будь я льдом, я бы в это поверила.
– Если вы, ребята, планируете что-то без меня…
– Мы ничего не планируем. – Уит снова наклонился над ямой. – Только Дьявол.
Ник переводила проницательный взгляд своих голубых глаз с одного брата на другого.
– Хороший план?
– Честно говоря, дерьмовый, – ответил Уит.
- ...Скажите – вы уже вернули себе свое место в обществе?
Она широко раскинула руки.
– Я больше не пристенный цветочек.
– Жаль, – заметил он.
– Никто не хочет подпирать стенку, – сказала она.
– Я всегда считал, что пристенные цветочки – лучшие в оранжерее, – отозвался он. – Но скажите мне, моя орхидея в горшке, каких мотыльков вы успели к себе привлечь?
Она наморщила нос.
– Вы путаете метафоры.
– Осторожно, тут проглядывает ваше пристенное прошлое. Ни одна душка и лапочка светского общества и помыслить не может, чтобы критиковать грамматику мужчины.
Быть любимицей светского общества – все равно что быть камином, полным мокрых поленьев: многообещающе, но бесполезно.
Ангидрит твою!.. Так меня разозлить! Кукла полиуретановая со вспененными мозгами!..
Как же ей объяснить, одноклеточной, что если ее лишить внешних атрибутов, то останется голая амеба?
Как ни странно, но самым здравомыслящим из нас троих оказалась моя шизофрения.
Как ни странно, но самым здравомыслящим из нас троих оказалась моя шизофрения.
Если реальность вас пугает, значит, вы живы.
--Слушай, ты будешь за принца бороться? – неожиданно ляпнула я.
– С ума сошла?! – возмутилась Хлоя. – У меня что, гордости нет? Он мужчина, он пусть и борется!
Не каждый из нас задумывается о ценности человеческой жизни, не каждый из нас задумывается о важности человеческого здоровья. Далеко не каждый задумывается о ценности человеческого бытия здоровым и сильным пока это не коснется его самого. И дело вовсе не в том, что сама порода человека плохая. Просто пока мы молоды, мы это не ощущаем, становясь старше, мы думаем, что понимаем.
Есть моменты в жизни, когда от нас ничего не зависит. Мы плывем по течению и не можем остановить себя, не можем прибиться к берегу, да, на худой конец, мы не можем бросить якорь, только безвольно плыть. И в этот момент нужно верить, верить хоть кому-нибудь.
— Слушай, я сбегаю, дам Перси по морде!
— Нет, — твердо ответила она и ухватила его за руку.
— А мне бы так полегчало!
«Главное — сражаться, — сказал тогда Дамблдор, — снова и снова, только так можно остановить зло, пусть даже истребить его до конца никогда не удастся...»
Сталкиваясь со смертью и темнотой, мы страшимся лишь неизвестности и не более того.
— Да быть того не может. Как грубо.
— Что такое, профессор?
— Похоже, — сказал Дамблдор, сунув здоровую руку под мантию и вытащив наружу короткий серебряный нож вроде того, каким Гарри резал ингредиенты для зелий, — нам придется заплатить за право прохода.
— Заплатить? — переспросил Гарри. — Вы должны что-то отдать этой двери?
— Да, — ответил Дамблдор. — Кровь, если я не слишком сильно ошибся.
— Кровь?
— Я же говорю — грубо, — с пренебрежением и даже разочарованием, словно Волан-де-Морт не дотянул до ожидаемого им уровня, сказал Дамблдор. — Идея, как ты уже, наверное, догадался, состоит в том, чтобы враг, проходя здесь, становился слабее. Лорд Волан-де-Морт в который раз оказался не способным понять, что существуют вещи и пострашнее физического увечья.
Душа мыслится как нечто неповрежденное, целостное. Расколоть ее — значит совершить противное природе насилие.
— Довольно! — воскликнул вдруг Слизнорт, поднимая перед собой трясущуюся ладонь. — Право же, дорогой мой мальчик, довольно. Я старый человек... я не хочу слышать... не хочу слышать...
— Я и забыл, — солгал Гарри, которого вел за собой «Феликс Фелицис». — Вы ведь любили ее, верно?
— Любил? — переспросил Слизнорт, и глаза его до краев наполнились слезами. — Я и вообразить себе не могу человека, который знал бы ее и не любил. Такая храбрая, такая веселая... Ничего ужаснее...
— И тем не менее сыну ее вы не помогли, — сказал Гарри. — Она отдала мне свою жизнь, а вы не хотите отдать даже воспоминание.
Лицо Волан-де-Морта оставалось бесстрастным.
— Величие пробуждает зависть, — сказал он, — зависть рождает злобу, а злоба плодит ложь. Вы должны это знать, Дамблдор.