Люди совсем не просты. Нельзя сводить их к графикам и уравнениям. Я пытался. И даже очень. Но это пока невозможно.
Наука – всего лишь инструмент, и, не зная, для чего ты используешь этот инструмент, можно по чистой случайности натворить ужасных дел.
Всё невысказанное, оно накапливается, и когда его накапливается порядочно, не всякому хватает смелости это выслушать.
Тем, кто живет надеждами, порой тяжело бывает признать, что они исполнились. Надежда — самая опасная форма мечты, и когда мечты сбываются, то сбываются они в реальном мире, разница эта ощущается
смутно, но зачастую весьма болезненно. Ожидание — вот чем она должна была наслаждаться с самого утра пятницы, но выяснилось, что ожидание больше не
приносит ей того же ничем не омраченного удовольствия, как прежде.
В людях нас обычно пугает неутомимая, кипучая деятельность.
"- Я не знаю, что ты чувствуешь, - и не смею тебя спрашивать, потому что даже знать об этом не хочу. Не смотри ты на меня так! И не дрожи так - это невыносимо. Это плохо кончится. Я не могу чувствовать того, что чувствуешь ты, - я весь в себе. Я знаю одно, ты очень славная. Не надо за меня держаться, я только утяну тебя за собой на дно. - Крошка, мне не нужна ты, для тебя у меня нет места, мне нужно лишь то, что ты мне даёшь. Мне никто не нужен полностью. Я не хотел тебя обидеть, я даже задеть тебя не хотел. Но едва я начинаю говорить правду, как, видишь ли, у тебя от меня отчаяние. Можно сколько угодно любить друг друга, но разве ты не видишь, с каким ожесточением мы друг друга отталкиваем? Ты мучаешь меня тем, что так мучаешься. Да плачь же ты в голос, если уж расплакалась, плачь, плачь - не пускай ты тихонько эти ужасные короткие слезы. Ты хочешь, чтобы я был весь твой - ведь так, так? - но всего меня попросту нет, ни для кого. Такого меня, которого тебе хочется, не существует. И теперь ты себе места не находишь из-за того, что никак не можешь свыкнуться с этой правдой обо мне - правда эта пустячная, но кто знает, что там за ней кроется? С того самого вечера, когда ты подала мне шляпу, я был с тобой правдив - как умел. Вот и не подталкивай меня к неправде. Ты сказала, что никогда не сможешь меня возненавидеть. Но заставь меня ненавидеть самого себя, и вот тогда я тебя возненавижу."Боуэн "Смерть сердца" (читаю сейчас). Эти фразы из контекста откликнулись до боли в сердце. Наверное каждая девушка в жизни была немного Порцией, а мужчины - немного Эдди. Каждая девушка влюблялась безответно, а каждый мужчина, хоть раз, да и разбивал сердце малышке.
Любовь, выпивка, злость - и весь мир вдруг летит к чертям, и ты оказываешься в фантастической вселенной.
Люди понимают, что приобрели какой-то опыт, только когда он начинает повторяться - а пока не повторяется, его и опытом-то назвать нельзя.
Руки у принцессы были нежными, как у ветресс, играющих на арфах. Пальцы двигались умело, мягко, под их неощутимым нажимом спутанные пряди вновь превратились в гладкий шелк.
Верховный кивнул и двинулся вперед, желая как можно быстрее убраться с проливного дождя. Мечта его исполнилась нескоро.
— Сто шестнадцать мшисто-медных панцирей, фейлан! — с жаром затараторил вихрь. — Двести тридцать два крепких перепончатых крыла. Янтарные, топазовые глаза, величавые шеи… Все загублено, изъедено рыбами на дне Дахана-Пламен.
Бризы, шторма не знают печали! Они носятся над твердью — легкие, свободные, даруя кораблям попутный ветер, заботливо расчесывая косы вербам и березам. Шаги их беззвучны, песни причудливы, стремления чисты, как весенняя капель. Никто не владычествует над вольными ветряными сердцами, никто не вправе сдерживать страстное их биение. Пусть же так будет отныне и вовек…
– Не расстраивайся, – ободряюще улыбнулась она. – Иногда беспрекословно верить древним заветам – не самое удачное решение.
Больше Изольда не стряпала. Каждый вечер на стоянке ее предупреждающий взгляд говорил: «Только заикнитесь об ужине — превращу в жаб».
— глупо не тешиться могуществом, если оно у тебя есть.
До гула в ушах она перебирала бесконечные причины для дурного настроения верховного и печально вздыхала. Если бы только он мог сказать по-человечески, что у него на душе, стало бы намного легче. Как веселый Зефир или даже вспыльчивая Фаруна, не таящие своих обид. Но северный владыка не был ни тем, ни другим. Уста его будто сковывала ледяная печать, за которой прятались шепот и тихие удары сердца — непостижимой безмолвной птахи.
- Эйалэ бы в обморок грохнулся, завидев владыку Сеам Хор, по макушку измазанным в золе. — О да, ему понадобилось бы влить в себя минимум кадушку чая, чтобы смириться с настигшим нашу семью позором.
— Ох, замолчи, Лютинг Мак Тир, — устало оборвала его принцесса. — От твоей привычки слепо следовать заветам, противоречащим здравому смыслу, злость берет. Кажется, предпиши тебе боги взять в жены морскую сирену, ты и тогда не стал бы бунтовать.
«Пусть все идет своим чередом, — смирился северный владыка, — скитальцы-ветра возвращаются в Тьер-на-Вьёр, колдуньи творят чары, попутно вручая свои сердца лохматым несговорчивым рыцарям, а он, Хёльмвинд, коротает дни в ледяных ущельях, где все прекрасно и неизменно, — под стать властелину Сеам Хор…»
- От загадок я вскоре начну седеть до срока! Несуразность восклицания на миг отогнала тоску Таальвена. Оживившись, он повел бровью. — Седеть? — Или что там происходит с доведенными до крайности смертными? — Ветер взъерошил белоснежные волосы. — Не хочу из-за нервов выглядеть, как чахлый старик из лазарета.
И, чтобы не мучиться мыслями, ветер зажмурился, представляя Зефира, играющего на дудочке, величественного Эйалэ в мягком кресле, капризную сестрицу Фаруну. Променять бы нынешнюю нелегкую участь на беззаботные склоки с этой троицей.
— Дорогу! — велела Изольда терновым побегам. Они съежились по команде, пропуская странное шествие. Чуднее всех выглядела колдунья, перепачканная кровью сразу трех цветов — черной, алой и сапфирово-голубой. Нежно потрепав ее за оборку платья и удостоверившись, что хозяйка не нуждается в помощи, ветви нехотя уползли прочь.
Смахнув с ресниц туманные образы, она с досадой поднялась и принялась рвать цветы.
– Ай-яй-яй! – завопил Ирифи. – Ты дал слово прекратить чтение. – Нет, – между делом бросил ветер, – я обещал лишь оставить пустые поиски. А теперь, кажется, знаю, что ищу.
И, поборов оцепенение, Изольда крепко обняла дорогую подругу, а затем прошептала тихонько:– О, Лив, если чары до сих пор живут в твоем сердце, тебе ли не знать, как сладок, безжалостен их зов. И когда он вскипает в крови, что нам остается делать?
– Прощаться… – после долгого молчания прошептала беззвучно кудесница. Лисьи ее глаза были полны соленой воды.
– Прошу, не тоскуй по нам… Однажды мы обязательно… Прощай…