Цитаты
286378
Если я твоя, так и вера твоя - моя вера!
«…Часу во втором ночи он вернулся в свой кабинет. Он выслал слугу, зажегшего свечки, и, бросившись в кресло около камина, закрыл лицо обеими руками. Никогда еще он не чувствовал такой усталости – телесной и душевной. Целый вечер он провел с приятными дамами, с образованными мужчинами; некоторые из дам были красивы, почти все мужчины отличались умом и талантами – сам он беседовал весьма успешно и даже блистательно… и, со всем тем, никогда еще то «taedium vitae», о котором говорили уже римляне,...
admin
добавил цитату
из книги
«Вдали от безумной толпы»
6 лет назад
"Веди, блаженный свет, сквозь мрак земной, Веди меня!.."
"Веди, блаженный свет, сквозь мрак земной, Веди меня!.."
Романтическая драма, первый литературный успех английского писателя Томаса Гарди, одна из первых книг о героине с чертами феминистки — независимой хозяйке фермы, внимания которой добиваются трое: богатый джентльмен, отчаянный сержант и рассудительный фермер. Нелегкая проблема женского выбора и все «прелести» сельской жизни — в романе «Вдали от обезумевшей толпы».
Итак, что такое чудо? Явление, которое, как нам кажется, находится вне пределов природы. Но знаем ли мы, насколько могущественна природа? И если обыденное явление нас не поражает, следует ли из этого, что мы его понимаем?
Произведение, над которым Флобер работал всю жизнь.
Драматическая поэма в прозе о разочаровании в возможностях познания.
Философская драма "Искушение святого Антония" основана на легенде об Антонии Фивском, святом христианине, подвергаемом искушениям. За искушениями в душе отшельника наступает отчаяние, приводящее к сомнениям в вере.
Хорошее впечатление вынес бы иностранец, которому пришло бы в голову прогуляться здесь до утренней уборки! Но в этот час улица принадлежала пьяным, а пьяные плевали на Европу.
"Западня" - один из ярчайших романов эпического цикла Эмиля Золя "Рутой-Маккары".
Потрясающая история "крестного пути" затерянной в Париже женщиины, пережившей и счастье, и благополучное спокойствие, и исступленную, губительную страсть, и, наконец, падение на дно нищеты и унижения.
Мысль об этой связи, об удовольствиях, которые достаются на долю невестки, выводила ее из себя. Вся ее вынужденная честность, честность уродливой женщины, возмущалась в ней. И каждый день она повторяла одно и то же:
– Ну что, что в ней есть, в этой калеке? Почему в нее все влюбляются? Почему же в меня никто не влюбится?
Это был крик наболевшего сердца.
"Западня" - один из ярчайших романов эпического цикла Эмиля Золя "Рутой-Маккары".
Потрясающая история "крестного пути" затерянной в Париже женщиины, пережившей и счастье, и благополучное спокойствие, и исступленную, губительную страсть, и, наконец, падение на дно нищеты и унижения.
Одна неприятность обычно вызывает в памяти все остальные.
Два парижских клерка познакомились на бульварах, пришлись по душе, сдружились и, когда один получил наследство, вместе покинули столицу, чтобы пожить в свое удовольствие. Они перепробовали все занятия просвещенного XIX века — от археологии до благотворительности, от политики до месмеризма, от театра до религиозности…
В Лувре они принуждали себя восхищаться Рафаэлем.
Два парижских клерка познакомились на бульварах, пришлись по душе, сдружились и, когда один получил наследство, вместе покинули столицу, чтобы пожить в свое удовольствие. Они перепробовали все занятия просвещенного XIX века — от археологии до благотворительности, от политики до месмеризма, от театра до религиозности…
Ей-богу, в их возрасте поздно браться за ученье! Усмешка, сопровождавшая эти слова, глубоко оскорбила Бувара и Пекюше. По какому праву этот господин считает их неспособными к наукам?
Два парижских клерка познакомились на бульварах, пришлись по душе, сдружились и, когда один получил наследство, вместе покинули столицу, чтобы пожить в свое удовольствие. Они перепробовали все занятия просвещенного XIX века — от археологии до благотворительности, от политики до месмеризма, от театра до религиозности…
Что же касается ада, то там царит тошнотворное зловоние, стоят жалкие лачуги, всюду кучи нечистот, рытвины, люди в лохмотьях.
Два парижских клерка познакомились на бульварах, пришлись по душе, сдружились и, когда один получил наследство, вместе покинули столицу, чтобы пожить в свое удовольствие. Они перепробовали все занятия просвещенного XIX века — от археологии до благотворительности, от политики до месмеризма, от театра до религиозности…
Евангелие согрело им душу, ослепило, как солнце. (...). В этой книге, раскрывающей перед нами небо, нет ничего богословского, хотя она и полна поучений, ни одной догмы, никаких требований, кроме одного — хранить чистоту сердца.
Два парижских клерка познакомились на бульварах, пришлись по душе, сдружились и, когда один получил наследство, вместе покинули столицу, чтобы пожить в свое удовольствие. Они перепробовали все занятия просвещенного XIX века — от археологии до благотворительности, от политики до месмеризма, от театра до религиозности…
Оба после всех своих разочарований почувствовали потребность жить простой жизнью, кого-то любить, дать отдых разуму.
Два парижских клерка познакомились на бульварах, пришлись по душе, сдружились и, когда один получил наследство, вместе покинули столицу, чтобы пожить в свое удовольствие. Они перепробовали все занятия просвещенного XIX века — от археологии до благотворительности, от политики до месмеризма, от театра до религиозности…
Для познания некоторых вещей одного разума недостаточно.
Два парижских клерка познакомились на бульварах, пришлись по душе, сдружились и, когда один получил наследство, вместе покинули столицу, чтобы пожить в свое удовольствие. Они перепробовали все занятия просвещенного XIX века — от археологии до благотворительности, от политики до месмеризма, от театра до религиозности…
— Всякая кара должна быть направлена на исправление виновника, а это невозможно, если наказание будет вечным.
Два парижских клерка познакомились на бульварах, пришлись по душе, сдружились и, когда один получил наследство, вместе покинули столицу, чтобы пожить в свое удовольствие. Они перепробовали все занятия просвещенного XIX века — от археологии до благотворительности, от политики до месмеризма, от театра до религиозности…
— Литература развивает ум, зато распаляет страсти.
Два парижских клерка познакомились на бульварах, пришлись по душе, сдружились и, когда один получил наследство, вместе покинули столицу, чтобы пожить в свое удовольствие. Они перепробовали все занятия просвещенного XIX века — от археологии до благотворительности, от политики до месмеризма, от театра до религиозности…
Господство бюрократов — чудовищное явление.
Два парижских клерка познакомились на бульварах, пришлись по душе, сдружились и, когда один получил наследство, вместе покинули столицу, чтобы пожить в свое удовольствие. Они перепробовали все занятия просвещенного XIX века — от археологии до благотворительности, от политики до месмеризма, от театра до религиозности…
Но вскоре им стало скучно, ум их нуждался в деятельности, существование — в какой-либо цели.
Два парижских клерка познакомились на бульварах, пришлись по душе, сдружились и, когда один получил наследство, вместе покинули столицу, чтобы пожить в свое удовольствие. Они перепробовали все занятия просвещенного XIX века — от археологии до благотворительности, от политики до месмеризма, от театра до религиозности…
Какая досада, что в самом начале революции не удалось достигнуть согласия!
Два парижских клерка познакомились на бульварах, пришлись по душе, сдружились и, когда один получил наследство, вместе покинули столицу, чтобы пожить в свое удовольствие. Они перепробовали все занятия просвещенного XIX века — от археологии до благотворительности, от политики до месмеризма, от театра до религиозности…
По некоему странному закону атавизма последний представитель рода походил на древнейшего предка, красавца, от которого унаследовал необычайно светлую бородку клинышком и двойственный взгляд -- усталый и хитрый.
Именно эта книга околдовала Дориана Грея: «Странная то была книга, никогда еще он не читал такой! Казалось, под нежные звуки флейты грехи всего мира в дивных одеяниях проходят перед ним безгласной чередой. Многое, о чем он только смутно грезил, вдруг на его глазах облеклось плотью. Многое, что ему и во сне не снилось, сейчас открывалось перед ним. В таком стиле писали тончайшие художники французской школы символистов. Встречались здесь метафоры, причудливые, как орхидеи, и столь же нежных...
герцогиня не выносила света и шума.
Именно эта книга околдовала Дориана Грея: «Странная то была книга, никогда еще он не читал такой! Казалось, под нежные звуки флейты грехи всего мира в дивных одеяниях проходят перед ним безгласной чередой. Многое, о чем он только смутно грезил, вдруг на его глазах облеклось плотью. Многое, что ему и во сне не снилось, сейчас открывалось перед ним. В таком стиле писали тончайшие художники французской школы символистов. Встречались здесь метафоры, причудливые, как орхидеи, и столь же нежных...
Но что бы он не предпринимал, невыносимая скука одолевала его. Он впал в неистовство, отдался пагубным ласкам самых изощренных искусниц.
Именно эта книга околдовала Дориана Грея: «Странная то была книга, никогда еще он не читал такой! Казалось, под нежные звуки флейты грехи всего мира в дивных одеяниях проходят перед ним безгласной чередой. Многое, о чем он только смутно грезил, вдруг на его глазах облеклось плотью. Многое, что ему и во сне не снилось, сейчас открывалось перед ним. В таком стиле писали тончайшие художники французской школы символистов. Встречались здесь метафоры, причудливые, как орхидеи, и столь же нежных...
Лампы стали коптить. Он подправил фитиль и посмотрел на часы: три утра.
Именно эта книга околдовала Дориана Грея: «Странная то была книга, никогда еще он не читал такой! Казалось, под нежные звуки флейты грехи всего мира в дивных одеяниях проходят перед ним безгласной чередой. Многое, о чем он только смутно грезил, вдруг на его глазах облеклось плотью. Многое, что ему и во сне не снилось, сейчас открывалось перед ним. В таком стиле писали тончайшие художники французской школы символистов. Встречались здесь метафоры, причудливые, как орхидеи, и столь же нежных...
а вон там, высоко, на горизонте, соборы и башня в Провене, казалось, подрагивали на солнце в золотистой воздушной пыли.
Именно эта книга околдовала Дориана Грея: «Странная то была книга, никогда еще он не читал такой! Казалось, под нежные звуки флейты грехи всего мира в дивных одеяниях проходят перед ним безгласной чередой. Многое, о чем он только смутно грезил, вдруг на его глазах облеклось плотью. Многое, что ему и во сне не снилось, сейчас открывалось перед ним. В таком стиле писали тончайшие художники французской школы символистов. Встречались здесь метафоры, причудливые, как орхидеи, и столь же нежных...
Теперь он хотел удалиться от мира, забиться в нору..
Именно эта книга околдовала Дориана Грея: «Странная то была книга, никогда еще он не читал такой! Казалось, под нежные звуки флейты грехи всего мира в дивных одеяниях проходят перед ним безгласной чередой. Многое, о чем он только смутно грезил, вдруг на его глазах облеклось плотью. Многое, что ему и во сне не снилось, сейчас открывалось перед ним. В таком стиле писали тончайшие художники французской школы символистов. Встречались здесь метафоры, причудливые, как орхидеи, и столь же нежных...
И теперь он уже ни строчки не мог понять из того, что читал, да и забросил чтение.
Именно эта книга околдовала Дориана Грея: «Странная то была книга, никогда еще он не читал такой! Казалось, под нежные звуки флейты грехи всего мира в дивных одеяниях проходят перед ним безгласной чередой. Многое, о чем он только смутно грезил, вдруг на его глазах облеклось плотью. Многое, что ему и во сне не снилось, сейчас открывалось перед ним. В таком стиле писали тончайшие художники французской школы символистов. Встречались здесь метафоры, причудливые, как орхидеи, и столь же нежных...