Когда сноб - не сноб? Когда ему до боли претит дурной вкус малых сих и он готов платить за их обучение.
All men are poet-murderers in their souls, ashamed to bleed it out.
All men are poet-murderers in their souls, ashamed to bleed it out.
Мир истосковался по румяному эмпирику
Тіло не вміє брехати, але розум — це зовсім інша територія
Потертые тугие джинсы, рельефный брюшной пресс, двигаюсь как пантера, временно бессмертен
Мир истосковался по румяному эмпирику
Тіло не вміє брехати, але розум — це зовсім інша територія
Потертые тугие джинсы, рельефный брюшной пресс, двигаюсь как пантера, временно бессмертен
Вам известно, сэр, что гранит — один из самых твердых материалов в природе. Наверняка, вам доводилось видеть, как разбиваются о него молотки. И тем не менее зыбучие пески постепенно — гранула за гранулой — разрушают гранитные глыбы до полного исчезновения. То же самое происходит и с человеческим сердцем: оно способно устоять под страшными ударами судьбы, но поддается разрушительному действию такой эфемерной субстанции, как числа. Рутина сменяющихся дней, молчаливое предательство незаметных, но таких важных мелочей — вот что разъедает наш характер и наше сердце. Я могу достойно сражаться с другими рыцарями, но неизменно терплю поражение в войне с числами. Вы только представьте себе страницы, на которых выстраиваются бесконечные ряды цифр. Какое-нибудь число «тринадцать» — XIII — это же просто миниатюрный дракон с жалящим хвостом… Или, к примеру, «сто восемь» — CVIII — разве оно не напоминает вам упрямого, бодливого барана? Ах, если б только я не был королевским сенешалем! Ведь для большинства людей ежегодный пир в замке — веселое празднество! А для меня он оборачивается бесконечной вереницей ядовитых насекомых. Сплошные подсчеты: сколько баранов надо зарезать? сколько буханок хлеба и бурдюков вина завезти? и не забыть бы про соль… Сплошные проблемы! Куда подевались два лебедя? Кто мог их украсть? И, боже мой, куда завалился рог единорога для проверки королевских блюд на содержание яда?.. А взять ту же самую войну! Для вас это, в первую очередь, сражения, а для меня — энное количество ясеневых палок для копий и бесконечное множество стальных наконечников. А кроме того: шатры для рыцарей, кинжалы, кожаные ремни и провиант. Подсчеты, подсчеты… Я слышал, что в стране неверных изобрели особую цифру в виде нашей буквы «О» — она называется «нулем» и обозначает «ничто», пустоту, дырочку от кренделя. Так вот, я чувствую, как это самое «ничто» сжимает мое сердце, словно клещами. Уж вы мне поверьте, сэр, любой человек, которому приходится иметь дело с цифрами, превращается в мелкую дрожащую тварь. Вы, наверное, видели, как армия муравьев уничтожает тело огромного дракона? Остается только обглоданный скелет. То же самое происходит и с человеком: все его изначальное величие съедается этими злобными микроскопическими хищниками. Он может быть великим воином, непобедимым на поле боя, но в войне с цифрами всегда терпит поражение! Их скрупулезная непогрешимость, их отвратительная абсолютная правота — вот что нас разрушает. Они впиваются в человека своими мелкими острыми зубами и грызут, грызут… пока от несчастного не останется ничего, кроме горстки страхов — мелко порубленных и приправленных доброй порцией тошноты. В результате жертва погибает позорной смертью — от нестерпимых резей в животе.
Ты знаешь этот взгляд, он есть у большинства из них [врачей]. Он обращен на тебя, мерцая в глубине глазного яблока, подобно тусклой электрической вывеске и он говорит: «Только я могу спасти тебя!»
Вы не находите, что это подло: просить прощения только тогда, когда ты умираешь и тебе не вправе отказать?
Нет, в самом деле, что за безумие — в чужом городе увязаться за чужим человеком?
Жизнь — это жизнь. И человек, и персонаж хороши по-своему.
Космос — дело темное. Здесь сам черт ногу сломит.
Люди не созданы для так их дальних полетов в изоляции.Космическое пространство требует полной отдачи. А изоляция противна человеческой природе, это вид житейского безумия, совершенно отдельное пространство.
Меня потрясли даже не его мучения. В мучения я не верю. Но со смертью каждого человека умирает неведомый мир, и я спрашивал себя, какие образы в нем гаснут? Что там медленно тонет в забвении — плантации Сенегала? Снежно-белые города Южного Марокко? Быть может, в этом комке черной плоти меркнут лишь самые ничтожные заботы: приготовить бы чай, погнать стадо на водопой… быть может, засыпает душа раба, — а может быть, пробужденный нахлынувшими воспоминаниями, во всем своем величии умирает человек. И черепная коробка становилась для меня точно старый ларец. Не узнать, что за сокровища уцелели в нем, когда корабль пошел ко дну, — яркие шелка, празднично сверкающие картины, неведомые реликвии, такие ненужные, такие бесполезные здесь, в пустыне. Вот он, тяжелый, наглухо запертый ларец. И не узнать, какая частица нашего мира погибала в этом человеке в дни его последнего всеобъемлющего сна, что разрушилось в этом сознании и в этой плоти, которая понемногу возвращалась ночи и земле.
Добрая воля людей зачастую находится в обратной зависимости от их положения.
она села в ночи, глядя в синеву: синева разбудила ее. Синевой была выстлана и обратная сторона ее век, и пленка на ее зрачках, а когда она перевернулась и коснулась подушки губами, она почувствовала вкус синевы. Ее консистенция была густой, как у коньяка, но вкус был металлический.
Дженни смотрит по ходу течения и говорит: — Лондон в ту сторону. Лондон — это страшная тайна, которую надо от реки сохранить. Она пока не знает о нем, протекая мимо нашего дома. Поэтому я только киваю и ничего не говорю
Разве можно идти в школу в таком виде. Тебя выгонят в первый же день. И я подставляю голову парикмахеру, чтобы он сбрил с нее целое лето...
Нет, в самом деле похоже на нежность… А мы на нее так податливы… И признания нас так красят… Жизнь безрадостна и обыденна, но, рассказывая о себе, мы дарим себе прошлое, какого достойны, дарим себе сказку…
Он (Роже) не упускал случая объяснить ей (Поль), что именно он в них (других женщинах) находит, он, мол, такой уж есть и ничего скрывать не желает. Да, он был по-своему честен. Но не заключается ли честность в том, не в том ли единственно мыслимая честность в нашей путаной жизни, чтобы любить достаточно сильно, дать другому счастье ? Даже отказавшись, если надо, от самых своих заветных теорий.
Любить - это еще не все - нужно еще быть любимым.
И перестаньте беспокоиться насчет философии. В вашем случае философия - лишь нервический каприз.