По всему миру падали бомбы, Гитлер совершенствовал свою машину истребления, а мы с Альбертом прижимались друг к другу в сарае – безмятежно, будто во сне, будто мы были далеко, в параллельном мире. Мы любили друг друга беспричинно – разве есть на свете причина, чтобы обнимать нациста, а тем более рожать от него?
Кара наконец настигла меня, и это оказался вовсе не яд, не смерть, а жизнь. Какой же Бог садист, папа, он наказывает меня жизнью. Он воплотил мои мечты и теперь хохочет во все горло, сидя на своих небесах.
Пойми, что движет человеком, и он твой с потрохами.
Перед диагнозом «любовь» бессильны даже психиатры.
Людям свойственно раз за разом совершать одни и те же ошибки. С упорством идиота наступать на грабли, которые больно торкают по башке. Снова и снова. А вдруг в следующий раз будет приятно? Надо проверить. И они снова шагают, получая очередной обидный удар в лоб.
Мечты нужно осуществлять вопреки всему.
- Ты просто мне приснилась, дурочка.
- Я всё же склонна думать, что...
- Ты веришь в Бога? - перебил меня он.
- Да, - совершенно искренне ответила я.
- Ты красиво рисуешь.
- Ага.
- Уверена, что хочешь стать врачом?
- Да.
- Хорошо. Стране нужны врачи, верящие в Бога...
— Повторюсь: просто сиди и молчи. А пить, кушать и писать — все потом.
Прозвучало так, будто я только и делаю, что пью и… писаю.
Море и любовь не терпят педантов.
Но есть не меньшие чудеса: улыбка, веселье, прощение, и – вовремя сказанное, нужное слово. Владеть этим – значит владеть всем.
Оказывается, я способна на предательство, а мне казалось, что я – верный человек. Легко быть верной в пустыне, среди сухих кактусов и колючек «перекати-поле».
Тяжело быть звездой, особенно когда ты летишь вниз по небесному своду. Все загадывают желания, а тебе предстоит разбиться.
Что же вы за птица? – Страус, – скривилась я. – Потому что бегаю быстро, но не летаю.
– До меня доносились слухи, что в свое время жизнь твоя не отличалась честностью.
– Враги злостно клевещут! Честное слово, я всегда был образцом честности. Ну… иногда лучшим образцом, иногда не очень… всякое случается в жизни.
– Я так полагаю, что в моменты, когда с честностью было не очень, тебе доводилось якшаться с не самыми законопослушными людьми и сидеть в темницах?
– Да в темнице и был-то всего пару раз, грех такую ерунду вспоминать. Ну а что до людей, так я всегда пообщаться рад, с любыми. Некрасиво получается, когда отказываешься пару слов сказать.
Два года. Вот уже почти два года я только тем и занимаюсь, что по всему свету разыскиваю любую информацию о стражах, давно или недавно умерших (как правило, не своей смертью), пропавших или вроде бы как здравствующих. И в поисках этих без раздумий кидаюсь в самые рискованные и безумные авантюры, лишь бы узнать еще что-нибудь.
Хоть что-то, хоть крошку, хоть крошку от крошки.
Не вернуться или не заплатить нельзя, это грозит последствиями куда более нехорошими, чем в том случае, если во время мусульманского поста пройтись по центральной улице Мекки без трусов, с ермолкой на голове, напевая гимн Израиля, между куплетами закусывая водку салом и громогласно оскорбляя религиозные чувства правоверных.
– Вся наша жизнь – торопливое движение в сторону могилы. Никогда не сожалейте из-за спешки, ведь каждый сбереженный миг бесценен.
– Так когда ты сможешь организовать встречу?
– Если дело выгодное, то прямо сейчас начнут шевелиться. Дела у них идут не слишком хорошо, тянуть не станут. Ну я так думаю. Так чего, прямо сейчас шепнуть пару слов кому надо?
– Ты еще здесь?! Бегом давай, шептун!
окучивают жалкие наделы среди болот. Выращивают при этом вовсе не хлеб, а какую-то дурную траву, родственником которой, я так понимаю, является широко известная даже в кругах, бесконечно далеких от ботаники, индийская конопля. Только родственник наш бедный, по сути никчемный. Здешнюю дурь уважают, в сравнении с банальной марихуаной она будто редчайшее коллекционное вино на фоне трехкопеечного портвейна, выжатого из гнилых яблочных огрызков. Для кайфа ее надо немного, и кайф этот дикий, привыкание стойкое и быстрое.
— А кстати, почему вы задержались на два дня?
— Под метеоритный дождь попал.
— Что-то серьезное? — с тревогой поинтересовался управляющий, не заметив, как усмехнулся незнакомый пилот.
— Нет, но пришлось подождать, пока он стихнет.
Мне кажется, что вся моя жизнь — не что иное, как печальная пьеса, поставленная для чужого развлечения, и что драматург, сочинивший этот жестокий поворот судьбы, находится где-то высоко надо мной и покатывается со смеху, глядя на свое творение.
"...В любом случае стоять перед дверью любого кабинета всегда неприятно..."
"...Но где тут настоящая Вайолет? Она может быть кем угодно, от Михаила Булгакова до Харуки Мураками..."
Почти ко всему на свете применимо выражение «легче сказать, чем сделать», ко всему, кроме «Клара украла у Карла кларнет», — это сделать легче, чем сказать.
Мы братья-волонтеры, с болезнью борцы,
Поем — распеваем день напролет.
Кто нас печальными зовет,
Бессовестно тот соврет.
Мы ходим по больнице, больных веселя, —
А ну-ка, улыбнитесь, страдальцы, во весь рот, —
Хотя б у вас из носу кровь,
Хотя б вас желчью рвет.
Тра-ла-ла, все трын-трава!
Уйдет болезнь, конечно.
Возьми, хи-хи! Возьми, ха-ха!
Воздушное сердечко.
Приедем мы в больницу, в палаты войдем
И примемся тут же до колик смешить
Тех, кого доктор посулил
На части распилить.
Поем мы днем и ночью, ночью и днем,
Поем для тех, кто бодрствует, поем для тех, что спят,
И для детей, что смазаны
Зеленкою до пят.
Тра-ла-ла, все трын-трава!
Уйдет болезнь, конечно.
Возьми, хи-хи! Возьми, ха-ха!
Воздушное сердечко.
Поем для ветерана, что корь подхватил,
Поем для девицы, лежащей в бреду,
И для больных чумой споем
Себе же на беду.
Тра-ла-ла, все трын-трава!
Уйдет болезнь, конечно.
Возьми, хи-хи! Возьми, ха-ха!
Воздушное сердечко.