Никогда, слышишь, никогда не бросай прокат! – говорит он мне. – Даже если больно. Даже если кажется, что больше нет сил. Даже если ты только что рухнула не на лед, а на дно турнирной таблицы. Встаешь, поднимаешь голову и катаешься, глядя прямо на тех, кто еще недавно хихикал, когда ты распласталась на льду. Поняла? Запоминают не тех, кто не упал, а тех, кто упал и поднялся.
Природа поверженного Зла такова, что его нельзя полностью уничтожить, его можно только изгнать за пределы мира.
Маша начала задаваться вопросом, кто более бесчувственен: тот, кто не замолкает, несмотря на просьбы, или тот, кто слишком слаб, чтобы выдержать чужие горести в таком объеме.
- Прокляну !
- У меня иммунитет !
Вот,что я говорила! Совсем от рук отбился , ничего не боится ! И это мы ещё не женаты!
Жизнь без близких людей не имеет смысла, поэтому жертвовать собой ради близких, если вдуматься, не альтруизм, а эгоизм.
— Я просто крупный мужчина! — раздался возмущенный голос из шахты.
— Выдохни, крупный мужчина, блин! — заорала я.
Я пихал, толкал, но Гор застрял намертво. Подумал, что если я ещё немного приложу усилий, то он вообще закупорит нам всякий выход.
— Тяну обратно, — крикнул я Гору. — Помоги мне там!
С громким «чпок», как пробка из бутылки, он вылетел обратно, тут же вскочил на ноги, вытащил ножи и принял свою крабью позу.
— Для меня была честь сражаться с тобой, командир! Отходи, я тебя прикрою!!!
Сил бить себя по лбу уже совсем никаких не было. Я окружен… гхм… героями.
Не смотря ни на что, я все равно опасалась Абеля… один его взгляд внушал страх и трепет. Все же он опасный человек, в этом не было сомнений. Страшно было представить, на что он способен в преступном мире? И как это не вязалось с тем, что я о нем знала… и что чувствовала.
Пока Тарас Шевченко в глубоком тылу сочинял поэму «Кавказ», другие украинцы героически сражались на этом самом Кавказе, раздвигая пределы империи в Азии. Сейчас историки спорят, было ли такое положение вещей прогрессом или просто барскими забавами реакционного самодержавия. Мне же этот спор кажется неуместным. Лучше предоставить слово Пушкину, написавшему в «Путешествии в Арзрум»: «Не знаю выражения, которое было бы бессмысленнее слов: азиатская роскошь» Ныне можно сказать: азиатская бедность, азиатское свинство и проч., но роскошь есть, конечно, принадлежность Европы. В Арзруме ни за какие деньги нельзя купить того, что вы найдете в мелочной лавке первого уездного городка Псковской губернии».
Король с синяком под глазом - это незабываемо!
Вы выбрали себе именно такое тело, когда решили появиться на свет в этой жизни. Будьте счастливы оттого, что вы такая, какая есть.
Мужик сам со всем справиться должен, иначе что ж это за мужик?
Знаешь как говорят, если бы женщина не сопротивлялась, в Камасутре была бы всего одна поза.
— К сожалению, иногда для великого добра нам приходится совершать не очень хорошие поступки. И обман — это меньшее из зол.
Не сделайте ошибки, употребляя лесть: она производит впечатление только на натуры поверхностные.
Иногда, монсеньер, маленькие шлюпки спасают большие корабли
– Если бы ты могла сфотографировать что угодно, что бы ты сняла? Я ответила, не подумав: – Надежду.
В душе каждого, даже самого заурядного человека таятся неведомые ему бездны
Жизнь - очень нежная штука, как густой мед или лепестки цветов, вы, дети,
никогда не видели их, но знаете наши ледяные цветы. Или как язычки
пламени, которые никогда не повторяются. Жизнь стоит того, чтобы ее
прожить. И это так же верно для последнего представителя человечества,
как и для первого.
Странно, при жизни мне казалось, что я жил одной работой мысли. Я, право, как-то не замечал своего тела, весь погружённый в научные занятия. И, только потеряв тело, я почувствовал, чего я лишился. Теперь, как никогда за всю мою жизнь, я думаю о запахах цветов, душистого сена где-нибудь на опушке леса, о дальних прогулках пешком, шуме морского прибоя… Мною не утеряны обоняние, осязание и прочие чувства, но я отрезан от всего многообразия мира ощущений. <...> Утратив тело, я утратил мир – весь необъятный, прекрасный мир вещей, которых я не замечал, вещей, которые можно взять, потрогать, и в то же время почувствовать своё тело, себя. О, я бы охотно отдал моё химерическое существование за одну радость почувствовать в своей руке тяжесть простого булыжника!
– Марлоу, – сказал он еще серьезней, – я очень постараюсь, конечно, но вряд ли смогу полюбить вас.
– Я визжу, – сказал я. – От ярости и боли.
Своя боль - это ерунда по сравнению с болью близкого человека. Всё возможно преодолеть, если есть ради чего. Если есть цель. Если есть смысл.
Нужно много сил, чтобы злиться. Это съедает тебя изнутри. Я не могу тратить свою энергию на это и ожидать,что смогу двигаться вперед.
В тот вечер, когда я закончил строить этот маяк, я сел в лодку и отплыл в море, чтобы полюбоваться им издалека. И тут вдруг ко мне пришла мысль: Смерть — это единственный маяк, который горит всегда. Неважно, куда ты плывёшь, в конце концов повернёшь к нему. Всё в мире проходит, и лишь Смерть живёт вечно.
Во-вторых, малыш, уверяю тебя, что, если как следует припечёт, человек способен выбраться из заваренного наглухо бронированного сейфа.
Печаль - печалью, а дело превыше всего.