"Хороший муж как французский плащ с соболиной подкладкой. Внутренние достоинства с лихвой окупают внешнюю невзрачность. И выбирать его нужно столь же придирчиво, как и плащ. Чуть недосмотришь, и вместо соболя кошку крашеную подсунут. Чуть отвернешься, и моль поест."
- Знаешь, что я думаю, Никита? Ты страдалец по жизни, по самой своей сути. Сейчас тебе, видимо, нравится страдать по мне. Но стоит мне принять тебя назад – и ты найдёшь новый объект для своих возвышенных чувств.
– Нам дракона привезли. Пятнадцать метров от кончика хвоста до гребешка на темечке. Крыло сломал. Летать не может. Лишай запущенный по всей чешуе. Лечебные зелья усваивает плохо. Весь загон загадил. Мыть не перемыть!
И столько счастья и умиления было на лице главного ветмага, будто он говорил о проказах милого котика, а не злобного ящера, чьи предки в свое время любили перекусить человечинкой.
...ощущается так же, как и моя первая влюбленность.
Одновременно страшно и кружится голова.
Война полна расставаний, большинство из которых обойдется без прощаний. Ты либо приходил слишком рано, либо слишком поздно.
– Я пойду с вами, – следом за ним поднялась Антонина.
– Стоит ли? Любопытство сгубило кошку, – проворчал Сидор.
– Очень ей сочувствую, – невозмутимо ответила девушка.
Женатые тоже распушили хвосты. И получаса не прошло, как их супруги возненавидели меня настолько люто, что больше не могли это скрывать за благопристойным выражением лиц. Если бы музыка не играла достаточно громко, наверняка я бы услышала скрежет их зубов. Дуры. Очень нужны мне их потасканные мужья.
Он меня слушать не станет, а я спорить не буду. Не потому, что неправильно отцу перечить. Не поэтому, бабушка. Просто... сберечь хочу между нами что-то помимо правды.
– В любом мире, куда бы я ни попала, я буду ждать тебя. И когда мы снова встретимся среди звезд, нам никто не запретит любить.
Какой интересный разговор, так и хочется его не разговаривать.
Это только когда выбор сделан лишь одним, можно незаметно отстраниться, уйти в тень, уговорить сердце не волноваться при звуке знакомых шагов, мелькнувшем вдали силуэте, случайно встретившихся взглядах. Ну а уж если предпочтения совпадают… тогда каждый взгляд как удар молнии, в любом простом вопросе скрыто не меньше десятка тайных сообщений и ответов. И невозможно сдержать рвущиеся навстречу почти родным рукам пальцы… да и неясно, а нужно ли их сдерживать?!
И зачем тогда вообще вся эта жизнь, с её трудностями, хлопотами, тревогами и болью, потерями и надеждами, если в ней не будет этих стремящихся навстречу глаз и рук? И так страшно сделать первый шаг навстречу, но еще страшнее его не сделать. А каждый миг, на который отсрочивается принятие решения, кажется целой вечностью, непростительной тратой того времени, которое может принадлежать уже двоим.
Мой Брат как закрытая книга, написанная на древнем языке. Все могут ее видеть, но прочитать — никто.
В темноте люди чаще воруют, чем целуются.
Мужчины берегут только тех, кого любят.
"Мрамор сам по себе, хотя бы и самый дорогой, ничто, и лишь тогда становится ценным, когда его претворит в художественное произведение рука скульптора. <...> Любить недостаточно, нужно уметь любить и нужно уметь научить любви. Ведь наслаждение испытывает и чернь, и даже зверь, но настоящий человек тем именно и отличается от них, что претворяет его в некое благородное искусство. Предаваясь наслаждению, он знает об этом, помнит божественное происхождение любви, и таким образом не только питает свое тело, но и душу." (с) Петроний
коли тромбон звучит громко, то не слышно, как он фальшивит
Почему, когда ты разговариваешь с Богом - это называется молитвой, а когда Бог с тобой - шизофренией?
Он вдруг поймал себя на мысли, что почему-то не ощущает привычной тяжести, которая давила на него много лет. Место в душе, где обычно обитала та давняя едкая обида, стало теперь непривычно пустым. Больше ничего не тянуло назад и не прижимало к земле, будто он сбросил с себя невероятно тяжкую ношу.
Матвей смотрел на лица одноклассников, на Чернышова и Белкина… Нет, на Тоху и Стасяна. Больше не хотелось помнить обиду, а хотелось снова быть с ними. Одним из них.
Или он наконец дошел до своей точки прощения?
— Стасян, Тоха, – повторил Матвей, чтобы снова почувствовать на языке забытое сочетание звуков, – я вот что подумал. Без Ватрушкина мы уже выигрывали… А слабо теперь выиграть с ним? А? Почему наша победа должна зависеть от какого-то невезения? Если мы сильные, то мы сильные в любом случае, а не потому что выгнали Ватрушкина.
Заменить меня легко, я не уникальный специалист, а вот найти новую работу уже после тридцати пяти стало намного сложнее.
Резюме как будто становится невидимым.
Как и я сама для мужчин на улицах.
Их взгляд скользит мимо, мимо, мимо… к двадцатилетним юным девушкам. Кому интересен твой внутренний мир, когда у них упругая кожа, стоячая грудь и полный восхищения взгляд на умного и опытного мужчину? Я такой уже не смогу имитировать.
Он требовал, чтобы всюду были шум, толпа, жизнь, потому что, говорил он, жизнь притягивает другую жизнь, рождает и множится.
Не секрет, что для женщины пребывание в старом теле сродни тюремной клетке.
«И ты продал нас. Продал всех подданных твоего двора… чтобы только вернуть меня».
Любовь… Целительный бальзам и – опасный яд.
Самое мерзкое, когда теряешь ребёнка, – продолжать жить каждый день. Всё остальное по сравнению с этим – просто чепуха.
Ничто так не умаляет муки несостоявшейся любви, как изысканное вино
В последнее время я полюбила тишину. Она стала моим союзником. Тишина способна на многое. Главное – не позволить ей вывести тебя из себя, и тогда она сделает тебя сильнее. Она станет твоим непробиваемым щитом.