Мир может перевернуться, но двойные стандарты в нем будут всегда...
Человек не может идти по жизни, не влюбляясь время от времени в кого нибудь
А ведь профессионалы так не работают! Нереальное сочетание вопиющей легкомысленности и тщательного инженерно-технологического исполнения. Что это может значить? А лишь одно – это не шпионы, не разведка какого-нибудь злобного потенциального противника. Потому что те относились бы к нам гораздо уважительней.
Интересно, как у человечества получается уживаться с двумя теориями: с одной стороны, бог есть любовь и сюси-пуси, а с другой – пусть немедленно сдохнут все, кому он хоть на грамм не нравится.
– И как мы его будем добывать?
– Не «мы», а я, – поправил Валентайн. – Но для начала нужно оговорить несколько правил. Я вижу, ты – нет. Я веду, ты идешь за мной. Я говорю «шаг вправо» – ты шагаешь. Я говорю «замереть» – ты замираешь. Я говорю «упасть на землю» – ты падаешь. Я говорю броситься мне на шею и страстно поцеловать, ты…
– Даю тебе в лобешник, – закончила я за скалящегося демона.
Когда ты видишь своего мужчину с хером в другой бабе, это даже не лекарство от любви, это ампутация без наркоза. Болит, да, но это необратимо.
— Так мам, пора доставать твои похоронные деньги, свадьба должна быть шикарной!
«Могу сказать по собственному опыту, что люди способны пойти на убийство по любой причине. И даже вовсе без неё», — сказал Босх.
Да, жизнь - странная штука, ей все равно кого ломать...
«На что только люди не пойдут, чтобы финансовый отчёт не писать, — сказал смертельно бледный Фильц, опуская „штуцер“. — Даже на подвиг».
“Stop pulling me!” I hissed, tugging back on Brett’s arm. “I’m going to trip and drown.”“The water’s not even a foot deep, Becca.”Whatever!
Ненормально указывать человеку, как жить. Ненормально принимать решение за него. Не нормально ломать психику ребёнку. Ненормально уничтожать твое «я». Всё это: запреты, контроль унижения, выбивание чувства вины, давления, насилия – ненормально! Это не любовь.
– Не всё ли равно, чьи это дети, когда ты их любишь?
Когда вместе с кем-то переживаешь подобное дерьмо, сразу становится видно, кто твой настоящий друг.
Человеку свойственно играться
С юных лет и до заката дней.
Человеку свойственно смеяться
Даже над природою своей.
Сам себе выдумывает игры,
Создавая свой особый мир:
В нём кроты и зайцы, львы и тигры
И во рту ворона держит сыр.
Пробежит ли хитрая лисица,
Чтобы нас так лихо провести,
Или, может, прилетит жар-птица,
Чтоб на крыльях в небо вознести?!
Существуем как в театре кукол:
Дёргают назад нас и вперёд,
А порою загоняют в угол…
Где же скрыт незримый кукловод?!
Слабость порождает страх.
Моё путешествие - побег от воспоминаний, но этот мир полон ими.
— Мери, послушай меня внимательно: я — не милорд и не буду тебя наказывать лишь за то, что ты повторила эти сплетни из людской, но я больше не хочу слушать, что ты повторяешь за остальными всякие глупости!
— А как распознать, глупость это или умность? — Мери вновь ойкнула, понимая, что сморозила лишнее.
В приметы не верю – но эти совпадения уже достали…
Неизвестный автор
Я смотрю в эти голубые глаза, которые, сколько краски ни наложи, не станут смертельно опасными, и вспоминаю, как еще год назад собиралась убить его. Думала: Пит мечтает о том же. И вот как все изменилось. Теперь я сделаю все, чтобы он остался в живых, даже ценой моей собственной жизни. А все же внутри нет-нет и раздастся трусливый голосок: хорошо, что рядом – он, а не Хеймитч. Наши руки сами собой сплетаются. Какие могут быть споры! Конечно же, мы пройдем через это вместе, мы – единое целое.
Берроуз, этот взрослый ребенок, по-прежнему не знал, кем ему быть, и поэтому хотел быть всем сразу: «Из меня вышел бы прекрасный банковский налетчик, гангстер, бизнесмен, психоаналитик, наркоторговец, исследователь, тореадор, но вот случай никак не представляется»
Ничего более прозаического, чем полиция, нет.
В одном горожане были единодушны: хорошо хотя бы раз в жизни увидеть вблизи столь благородного господина. А еще приятнее смотреть, как он уезжает.
Вопрос, который меня занимал больше всего: на фига мне все это надо?
Проблема не в окружающем мире, а в том, как мы на него смотрим.