«Взросление уничтожает свободное время и наполняет жизнь заботами»
Репортеры ищут конфликтов — от войн до разводов, они паразитируют на междоусобицах и схватках — чем больше крови, тем лучше. А там, где они сталкиваются с сочувствием, стараются описать его полную противоположность…
С каждой следующей фразой она забывает предыдущую. Никогда прежде с ней такого не случалось: она просто не может читать.
Любой, кто был тайно влюблен, скажет, что мечтам предаешься именно в постели — в постели, в темноте, когда не видишь своих порозовевших щек, ты легко сбрасываешь покров сдержанности, который притушивал твою страсть, и позволяешь ей немного разгореться.
Основу обязательности должно искать не в природе человека или в тех обстоятельствах в мире, в какие он поставлен, a apriori исключительно в понятиях чистого разума.
Несмотря на диспропорции своей фигуры, Суинберн с детства (и особенно с тех пор, как прочел в газетах описание штурма Балаклавы) мечтал поступить в кавалерийский полк и погибнуть как beau sabreur в столь же отчаянном бою. Еще во время учебы в Оксфорде эта мечта, похоже, затмевала все прочие представления о собственном будущем. И только когда надежда на героическую смерть разбилась (из-за его хилого тела), он очертя голову бросился в литературу, то есть выбрал, возможно, не менее радикальную форму самоуничтожения.
Эти древние греки, если честно, удобно устроились — наворотишь какую-нибудь мерзость, а потом оправдываешься так: «Это меня бог имярек проклял! На меня заклятие было наложено!» Но и в те времена, как и сегодня, следаки и опера прекрасно понимали, что виноваты, скорей всего, алкоголь и сексуальная распущенность.
У каждого человека, чтобы возвыситься есть два пути. Некоторые люди очень талантливы, некоторые имеют красивую, незапятнанную душу, и это возвышает их над другими. Но, увы, мало людей могут похвастаться талантами или добротой к окружающим, а казаться выше других очень хочется. Эти люди выбирают второй путь. Не имея за плечами ничего ценного, что смогло бы поднять его над остальными, это человек унижает тех, кто не может ответить на их грубость грубостью. Так поступают ничтожества.
Он изобрёл воздушный насос, после чего записал у себя в блокноте: нас выдают только наши мечты.
Деньги – это тоже бумага и ее место в сортире.
— И, всё-таки, почему бы тебе с ним не поговорить сейчас? Столько лет уже прошло…
— В том-то и дело. Уже поздно и ни к чему. Любые мои слова он не примет за чистую монету, а пореветь, вспоминая, я и наедине с собой могу.
Это типичная, не имевшая видимых целей, но весьма символичная жестокость распространялась и на человеческие останки — останки, которые каждая цивилизация, начиная с самых древних, еще доисторических времен, уважала, почитала, причем нередко с оттенком страха. Их утилизация означала, что они воспринимались не как человеческие останки, а как грубое сырье, как материал, пригодный для производственных целей. И спустя годы вызывает ужас витрина освенцимского музея с волосами женщин, остриженных перед отправкой в газ или при поступлении в лагерь, — тоннами женских волос. От времени они выцвели и свалялись, но по-прежнему служат немым обвинением нацизму. Немцы не успели отправить их по назначению: этот необычный товар приобретали некоторые текстильные фабрики, производившие из него тик и другие промышленные ткани. Маловероятно, что те, кто перерабатывал эти волосы, не знали, что это за сырье, и также маловероятно, что продавцы, то есть лагерное начальство, имели с этих продаж большой доход: унизить жертву было важнее материальной выгоды.Пепел, поступавший из крематориев тоннами каждый день, было легко узнать по наличию в нем зубов и позвонков. Несмотря на это, он имел широкое применение. Его использовали для засыпки заболоченных участков, в качестве утеплителя при строительстве дощатых построек или как фосфатное удобрение. Особой популярностью он пользовался в находившемся рядом с лагерем эсэсовском поселке, где им вместо гравия утрамбовывали дорожки, — не знаю уж, то ли из-за его свойства быстро затвердевать, то ли в силу происхождения — такой материал, дескать, пригоден только для попрания.
Войны интересны только тем, что показывают, какими мы бываем глупыми.
Когда в тебя на полном ходу врезаются- это больно. Сию простую истину я познала в детстве. И пополнять впечатлениями, что будет если таракан окажется с рогами, не хотелось. Подножка великая вещь. А неожиданная подножка-ещё и эффективная.
Ложь удобней сомнений, полезнее любви, долговечнее правды
До того как мой отец снова стал колоться морфием он отправил меня к одному японцу учиться тому что называют каратэ. Я быстро обучаюсь таким вещам потому что я пуст внутри.
Чем совершеннее техника передачи информации, тем более заурядным, пошлым, серым становится ее содержание.
Трудно говорить с человеком, которого давно не видел, но и молчать с ним нелегко. Особенно трудно, когда у тебя есть много чего ему сказать и ты не имеешь ни малейшего представления, как это сделать.
Давай не будем навязывать друг другу своих религиозных взглядов, – любезно предложил он. – Ты не верь в своего бога, я не буду верить в своего. По рукам?
Разве не зависит все на свете от нашей интерпретации царящего вокруг нас молчания?
Ошибаться нормально Ненормально – не делать выводы из своих ошибок.
Ведь отлучение есть разновидность смерти, и ныне по лесу бродит другой человек - вовсе не тот, каким был семь лет назад первый слуга Графа.
На что мне победа, если меня нет среди победителей, а?
"Раньше, когда у нас еще была квартира, я читал запоем. И без конца покупал книги, даже чаще, признаться, чем проглатывал. Зато, окружая меня, они служили как бы гарантом жизни ценной, питательной и расширенной, не то что та, которую мне приходилось влачить изо дня в день. А поскольку я не мог постоянно воспарять к этой высшей жизни, я хоть имел под рукой ее знаки. Чтоб в крайнем случае просто оглядывать и ощупывать корешки."
Если человек меняет старого друга на новых двух, то огорчаться из-за этого человека не стоит.