Когда в тебя на полном ходу врезаются- это больно. Сию простую истину я познала в детстве. И пополнять впечатлениями, что будет если таракан окажется с рогами, не хотелось. Подножка великая вещь. А неожиданная подножка-ещё и эффективная.
Ложь удобней сомнений, полезнее любви, долговечнее правды
До того как мой отец снова стал колоться морфием он отправил меня к одному японцу учиться тому что называют каратэ. Я быстро обучаюсь таким вещам потому что я пуст внутри.
Чем совершеннее техника передачи информации, тем более заурядным, пошлым, серым становится ее содержание.
Трудно говорить с человеком, которого давно не видел, но и молчать с ним нелегко. Особенно трудно, когда у тебя есть много чего ему сказать и ты не имеешь ни малейшего представления, как это сделать.
Давай не будем навязывать друг другу своих религиозных взглядов, – любезно предложил он. – Ты не верь в своего бога, я не буду верить в своего. По рукам?
Разве не зависит все на свете от нашей интерпретации царящего вокруг нас молчания?
Ошибаться нормально Ненормально – не делать выводы из своих ошибок.
Ведь отлучение есть разновидность смерти, и ныне по лесу бродит другой человек - вовсе не тот, каким был семь лет назад первый слуга Графа.
На что мне победа, если меня нет среди победителей, а?
"Раньше, когда у нас еще была квартира, я читал запоем. И без конца покупал книги, даже чаще, признаться, чем проглатывал. Зато, окружая меня, они служили как бы гарантом жизни ценной, питательной и расширенной, не то что та, которую мне приходилось влачить изо дня в день. А поскольку я не мог постоянно воспарять к этой высшей жизни, я хоть имел под рукой ее знаки. Чтоб в крайнем случае просто оглядывать и ощупывать корешки."
Если человек меняет старого друга на новых двух, то огорчаться из-за этого человека не стоит.
Он томил Силию молчанием еще некоторое время и наконец сказал изменившимся, незнакомым голосом:
-Мой приговор... спасибо.
Она поразилась тому, насколько сильное впечатление может произвести на праздного человека перспектива грядущей необходимости пойти работать.
- А вы бедный?
- Да, очень бедный.
- Такой бедный, что можете называть всех потаскухами?
- Да, такой.
историю пишут победители. И кто победил, тот и добрый
Невозможно угадать, что ждёт тебя в конце пути. Не шагнёшь на него - так никогда и не узнаешь.
Хорошо бы лечь и уснуть, подумал он, и спать до тех пор, пока все снова не изменится и не заблещет красотой и весельем.
Нашей маме надо дать выговориться, это не остановить, только пережить, как стихийное бедствие.
Для Тэсс, как и для всех, кто познал горе, красота заключалась не в самой вещи, а в том, что эта вещь символизировала.
Лорд Беренгар, недовольно поморщившись, шагнул к шкафу и поймал увесистую леди. Хотя, судя по нехорошему прищуру серых глаз, с удовольствием позволил бы комедиантке блестяще доиграть роль.
— Лорд Эванс, вам срочно надо ввести ограничение по весу для сотрудников, — язвительно предложил ледяной маг, направляясь к распахнутой двери кабинета.
— А вы не выдавайте ей пропуск, — дружелюбно и весьма заботливо предложила я. — Пробежка вдоль забора университета отлично борется с излишней пышностью тела.
— А вы мстительны, леди, — усмехнулся лорд Беренгар.
— Ну что вы. Я всего лишь забочусь о здоровье этой милой леди.
— Да. Мне стыдно за вас. Вы до сих пор не привыкли к моему поведению и не поняли, что перед смертью я меняться не собираюсь: ни ради вас, ни ради межсуперпупер профессора. Вы мне чужие люди, а конкретно вы привезли меня на смерть, и мы это уже обсуждали, так что не стоит снова поднимать этот, действительно, бессмысленный разговор.
— А ради Имара? — неожиданно спросил демон.
Ее смерть огромной тяжестью давила на его сердце. Но от цветов пахло так нежно, так тонко, что собственный грех показался ему не таким уж тяжким.
Сенька молчал совсем. Иногда мне казалось, он делает это принципиально, просто потому, что мир, в который он пришёл, так его разочаровал и подвёл.
... истинно мудрые и добрые люди принимают людей и вещи такими, как они есть, не жалуясь на их несовершенства и не пытаясь их исправить. Они могут видеть недостаток в друге, в родственнике, в знакомом, ни говоря об этом ни ему, ни другим, и часто это нисколько не мешает им любить его. <...> Пожалуй, нет более верного признака глупости, чем старание исправлять естественные слабости тех, кого мы любим. Самая утонченная натура, подобно тончайшему фарфору, может иметь изъян, и в обоих случаях, боюсь, он не исправим, хотя часто нисколько не уменьшает высокой ценности экземпляра.
— Нравится мне эта страна, — сказал как-то раз Риад Халаби, болтая на кухне с заглянувшей к нам учительницей Инес. — Богатые и бедные, черные и белые — все это один класс, один народ. Каждый ощущает себя хозяином земли, на которой живет, нет строгой иерархии, нет жестких правил этикета, никто не ставит себя выше других лишь из-за своего высокого происхождения или большого состояния. У нас, там, где я родился, все по-другому: в моей стране люди жестко разделены на касты, и место человека раз и навсегда определяется уже при его рождении.— Не забывайте, Риад, что внешнее впечатление может быть обманчивым, — возразила учительница Инес. — На самом деле наша страна похожа на слоеный пирог.— Да, но при этом любой тут может и пробиться на самый верх, и упасть на самое дно, может стать миллионером, президентом или нищим, и в основном это зависит от самого человека, от его усилий, ну и конечно, от удачи и воли Аллаха.— И когда же вы в последний раз видели богатого индейца? А чернокожего генерала или банкира?