Понимание – это первый шаг к тому чтобы принять случившееся...
Она позволила поцеловать себя сразу вскочившему ей навстречу Бруно и любезно, но безо всякой улыбки поздоровалась с его бабушкой, а что касается фьордины Нильте, так ее опять демонстративно не заметили. Забавно, сестра еще не начала носить фамилию Берлисенсис, а уже заразилась от этого семейства избирательной слепотой.
Да! Я снова сахарочек в сиропчике! Ради высшего блага придется потерпеть!
Порой стоит сдержать порывы тела, чтобы после не ныла душа...
Ты тоже у нас из немощных: мечтатель, безумец в мире, который еще безумный тебя, ты наш Дон Кихот, скачущий под голубым небом Среднего Запада, правда, без своего Санчо. Ума у тебя хватает - во всяком случае, ты умней, чем наш общий друг. Но в тебе есть изъян, скрытая немощь. Тебе кажется, здесь у нас есть что-то ценное, что стоит поискать. Большой мир тебя довольно быстро образумил бы. Там у тебя, как и у нашего друга, не было бы шансов; да ты и не стал бы сражаться с миром. Ты бы дал ему разжевать тебя и выплюнуть, а потом лежал бы и недоумевал, из-за чего так получилось. Потому что ты всегда ожидал бы от мира чего-то несбыточного, такого, чем он вовсе не желает становиться. В хлопчатнике живет долгоносик, в фасоли червяк, на кукурузе гусеница. Ты ни мириться не мог бы со всем этим, ни воевать; потому что ты слишком слаб и слишком силен. В большом мире тебе некуда было бы податься.
Если бы не ночи, дни были бы наполовину менее яркими.
"Он думал о том, как разрастается семья, подобно стволу, дающему множество разных побегов, как терпкие соки разносят одни и те же зародыши в самые отдаленные стебли, изогнутые на разный лад по прихоти солнца и тени."
Человек оценивает себя по тому, как к нему относятся окружающие, - по чему же еще? Постепенно, совершенно ненамеренно, люди внушают нам свое мнение о нас самих.
— Ты поломан. — Говорит девушка и неожиданно поднимается. Она будто и не видит, что вся одежда промокла; не чувствует, что в помещении холодно. Хэйдан помогает ей на пол спуститься, а потом она уверенно выпрямляет спину. — Ты исцелишься, если она тоже исцелится. Если исцелится эта девушка в спальне.
— Я думаю, всем станет легче, если Ариадна придет в себя.
— Им станет легче. — Соглашается Дельфия. — А ты начнешь жить.
Если бы все мы знали то, что говорится обо всех нас, никто ни с кем бы не разговаривал.***Всякое дельное замечание задевает. Вашему собеседнику, возможно, и придется признать неопровержимость ваших доводов, но он вам этого не простит вовеки.***Нежные слова, появившиеся и изливающиеся в самый момент проявления чувств, - прелестны. Нежность в затверженных выражениях раздражает.***Человечество вообще изменяется куда меньше, чем думают. Оно как море: на поверхность бурлит, волнуется, но стоит погрузиться в пучину людских душ - и налицо неизменность важнейших человеческих чувств.***Жениться следует на той и книги те купить, с которыми тебе всю жизнь хотелось бы прожить.***Редки те, кому ни разу в жизни не выпало счастья, но еще более редки те, кто сумел его сохранить.***Недостаточно принимать людей такими, каковы они есть; надо желать их такими - вот суть подлинной любви.
Странно, когда чего-то страшишься и отдал бы все, лишь бы замедлить время, оно, наоборот, мчится, как сумасшедшее.
Просто так украсть у других их притязания – исключительно доброе дело.
«Взросление уничтожает свободное время и наполняет жизнь заботами»
Репортеры ищут конфликтов — от войн до разводов, они паразитируют на междоусобицах и схватках — чем больше крови, тем лучше. А там, где они сталкиваются с сочувствием, стараются описать его полную противоположность…
С каждой следующей фразой она забывает предыдущую. Никогда прежде с ней такого не случалось: она просто не может читать.
Любой, кто был тайно влюблен, скажет, что мечтам предаешься именно в постели — в постели, в темноте, когда не видишь своих порозовевших щек, ты легко сбрасываешь покров сдержанности, который притушивал твою страсть, и позволяешь ей немного разгореться.
Основу обязательности должно искать не в природе человека или в тех обстоятельствах в мире, в какие он поставлен, a apriori исключительно в понятиях чистого разума.
Несмотря на диспропорции своей фигуры, Суинберн с детства (и особенно с тех пор, как прочел в газетах описание штурма Балаклавы) мечтал поступить в кавалерийский полк и погибнуть как beau sabreur в столь же отчаянном бою. Еще во время учебы в Оксфорде эта мечта, похоже, затмевала все прочие представления о собственном будущем. И только когда надежда на героическую смерть разбилась (из-за его хилого тела), он очертя голову бросился в литературу, то есть выбрал, возможно, не менее радикальную форму самоуничтожения.
Эти древние греки, если честно, удобно устроились — наворотишь какую-нибудь мерзость, а потом оправдываешься так: «Это меня бог имярек проклял! На меня заклятие было наложено!» Но и в те времена, как и сегодня, следаки и опера прекрасно понимали, что виноваты, скорей всего, алкоголь и сексуальная распущенность.
У каждого человека, чтобы возвыситься есть два пути. Некоторые люди очень талантливы, некоторые имеют красивую, незапятнанную душу, и это возвышает их над другими. Но, увы, мало людей могут похвастаться талантами или добротой к окружающим, а казаться выше других очень хочется. Эти люди выбирают второй путь. Не имея за плечами ничего ценного, что смогло бы поднять его над остальными, это человек унижает тех, кто не может ответить на их грубость грубостью. Так поступают ничтожества.
Он изобрёл воздушный насос, после чего записал у себя в блокноте: нас выдают только наши мечты.
Деньги – это тоже бумага и ее место в сортире.
— И, всё-таки, почему бы тебе с ним не поговорить сейчас? Столько лет уже прошло…
— В том-то и дело. Уже поздно и ни к чему. Любые мои слова он не примет за чистую монету, а пореветь, вспоминая, я и наедине с собой могу.
Это типичная, не имевшая видимых целей, но весьма символичная жестокость распространялась и на человеческие останки — останки, которые каждая цивилизация, начиная с самых древних, еще доисторических времен, уважала, почитала, причем нередко с оттенком страха. Их утилизация означала, что они воспринимались не как человеческие останки, а как грубое сырье, как материал, пригодный для производственных целей. И спустя годы вызывает ужас витрина освенцимского музея с волосами женщин, остриженных перед отправкой в газ или при поступлении в лагерь, — тоннами женских волос. От времени они выцвели и свалялись, но по-прежнему служат немым обвинением нацизму. Немцы не успели отправить их по назначению: этот необычный товар приобретали некоторые текстильные фабрики, производившие из него тик и другие промышленные ткани. Маловероятно, что те, кто перерабатывал эти волосы, не знали, что это за сырье, и также маловероятно, что продавцы, то есть лагерное начальство, имели с этих продаж большой доход: унизить жертву было важнее материальной выгоды.Пепел, поступавший из крематориев тоннами каждый день, было легко узнать по наличию в нем зубов и позвонков. Несмотря на это, он имел широкое применение. Его использовали для засыпки заболоченных участков, в качестве утеплителя при строительстве дощатых построек или как фосфатное удобрение. Особой популярностью он пользовался в находившемся рядом с лагерем эсэсовском поселке, где им вместо гравия утрамбовывали дорожки, — не знаю уж, то ли из-за его свойства быстро затвердевать, то ли в силу происхождения — такой материал, дескать, пригоден только для попрания.
Войны интересны только тем, что показывают, какими мы бываем глупыми.