Я не преступница. Я просто человек. Просто женщина.
Женщина, имеющая право на чувства, даже если они сумасшедшие и неправильные.
— А вы — империалист и эксплуататор. И у вас нет ничего святого. Думаете только о прибыли. Плутократ!
Надо же, какие она слова знает. Образованная, однако!
– Храбрость бывает разной. – Дамблдор по-прежнему улыбался. – Надо быть достаточно отважным, чтобы противостоять врагу. Но не меньше отваги требуется для того, чтобы противостоять друзьям!
— Ума палата дороже злата, — сказала Полумна чуть нараспев.
Тулишэнь угощал Матвея Петровича китайским чаем пуэр... Толстой лисьей кистью плавно обмахнул чайник изнутри и поместил в него две щепоти заварки. Медный сосуд с водой нагревался на масляной горелке; Тулишэнь подхватил его, когда шум воды достиг состояния «выдох спящего барса», и красиво налил воду в чайник ровной струйкой толщиной в мизинец наложницы Шу, при этом трижды подняв и опустив сосуд, чтобы кипяток напитался воздухом и силой падения.
— Знаешь, почему я хочу тебя? Я не знал, что был потерян, пока ты не нашла меня. Не знал, что такое одиночество, до первой ночи, что я провел без тебя. Ты единственное, что у меня есть сейчас. Именно тебя я ждал, Голубка.
Я люблю сумасшедших, таких, которые бешено хотят жить, бешено хотят говорить, бешено хотят спастись, которые хотят иметь все сразу, которые никогда не зевают и никогда не говорят пошлостей, а всегда горят, горят, горят.
Ты и я, вместе против кретинов…
Что может быть ужаснее ожидания? Только не иметь никакой возможности повлиять на события!
Как-то раз в экипаже он сказал мне: «Ирония это та крупица соли, которая и делает кушанье съедобным». Я не только открыл рот от удивления, у меня от этих слов мороз пробежал по коже, ибо вы видите перед собой человека, не похожего на того неустрашимого дурачка из народной сказки, пустившегося на поиски страха. Меня легко бросает в дрожь, а здесь к тому имелся достаточный повод.
Вдумайтесь, что это значит: без примеси иронии, id est* нигилизма, все становится несъедобным. Это – нигилизм как таковой, это – разгром вдохновения, если не говорить о вдохновении абсолютным искусством – поскольку к последнему вообще приложимо слово вдохновение. ________________________
*id est - то есть (лат.).
Так как же мозг, живущий средь вечной тьмы, выстраивает для нас мир, полный света?
Когда говоришь о себе плохо, то будто прячешься в раковину, особенно если умеешь найти подходящие слова: они становятся панцирем.
Самая большая ложь о любви - что будто любовь дает свободу.
В жизни всё закономерно и после пасмурной погоды обязательно выглянет солнце. Такое ясное, тёплое и радостное. Оно согреет вас своим теплом, если вы ему позволите. Но никак иначе.
Я верю в науку, в ее методы познания, верю в сомнения и в тысячи задаваемых вопросов, верю в то, что нужно смотреть правде в глаза и не отводить взгляд. Я не верю в Бога, но допускаю, что могу оказаться не прав. Я не верю в религию, потому что она основывается на фанатизме, а не на разуме, тогда как разум – единственная опора, которая у нас есть. Вот в него я и верю. Конечно, люди вправе верить во что им угодно, в любую нелепую чушь, но я не признаю за ними права навязывать свои взгляды другим. И уж конечно, не признаю за ними права считать, будто никто не должен подвергать их взгляды сомнению из боязни уязвить их.
Люди ничего не делают просто так, не надеясь получить что-то взамен.
Ничто не длится - и ничто не проходит. Не проходит именно потому, что не длится.
«Обернский университет оказал большое влияние на мировоззрение Кука и его подход к работе. Кредо этого учебного заведения сформулировал в 1943 году Джордж Петри, первый университетский тренер по американскому футболу. Оно гласит: «Я верю, что в реальном мире смогу рассчитывать только на то, что заработаю сам. Поэтому я верю в труд, тяжелый труд. Я верю в образование, которое дает мне знания, чтобы работать мудро, и тренирует разум и руки, чтобы работать умело. Я верю в честность и правдивость, без которых не снискать уважения и доверия других людей».
Я оторван ото всего; отныне я - пленник внутри самого себя. Божественного слияния уже не произойдёт, цель жизни не достигнута.
Прентис, уж не пытаешься ли ты мне внушить, что нынешняя молодежь ждет примера от стариков?– Ну…—состроил я гримасу.– Если это так, то вы – первое поколение от сотворения мира, которое так поступает.
Музыка сопротивляется с момента своего появления на свет, бьется, мечется туда-сюда, хочет освободиться от слова, оттого, полагаю, что завидует ему, но неизменно приводится к покорности. А живопись. А живопись – вообще не более чем литература, созданная кистью.
К несчастью, существуют извращенные умы, требующие, чтобы женщина родила ребенка вопреки своему желанию. Во имя чего? Зачем рождать на свет никому не нужных страдальцев?
каждый пятый или каждый третий, а то и вообще каждый, полагают, будто все их мысли илоступки контролируются инопланетянами. И это не только обычные олухи без царя в голове или тронутые тряпичницы, но также затравленные слуховыми галлюцинациями судьи, пучеглазые плутократы и четвертованные чинуши... так вот, в прежние времена эта ошалевшая покоренная шатия предавалась бы размышлениям о Боге и Сатане, о рае и аде, о судьбе духа; душу они представляли как внутреннее существо — влажно улыбающийся ангел в розовой ночнушке или гримасничающий, неприлично жестикулирующий косматый гоблин-онанист. Но теперь завоеватель — это цифровой призрак, обмотанный магнитной лентой и распечатками, и лик его инопланетный.
Иногда мне кажется, что я под чьим-то контролем. Некий космический захватчик пытается захватить мой космос, мой внутренний космос; шутничок, блин, долбаный. Но он не оттуда, не извне; он наш, в доску наш.
Как неопытный школьный учитель, я вытягиваю из нее ответы щипцами наводящих вопросов, хотя должен был бы сам открыть ей истину.
Вообще, я давно заметила, что стоило двум мужчинам оказаться в замкнутом пространстве, и если их не связывали мистические узы дружбы, то они начинали вести себя исключительно странно. Я бы даже сказала, как последние кретины. В голове щелкали какие-то пружинки, и воинственные аборигены принимались отвоевывать территории (хорошо не помечать). И плевать, что территории в нашем случае принадлежали только мне.