— Я хочу продолжать учиться, — признался я. — Я хочу стать преподавателем. Я ведь только и умею, что читать.
— НЕ НАДО ТАК ЭТОГО СТЫДИТЬСЯ, — заметил он. — УМЕНИЕ ЧИТАТЬ — ЭТО БОЛЬШОЙ ДАР.
Со злом бороться нетрудно. А вот с недостатком мудрости... очень, очень тяжело.
Дела говорят громче, чем слова.
— Советую выбирать слова, человек, — прошипел демон, буравя меня глазами. Я примирительно поднял руки и забубнил:
— Прости, сам я человек глупый, академий не заканчивал, этикету не знаю, мозгов не имею…
Девочки всегда понимают, что они девочки, с самого начала, но дети, такое впечатление, совершенно не врубаются, что они дети. Дети не знают, что такое время. Насчет детей у меня страшной силы паранойя, особенно насчет девочек. Мне никак не отделаться от мысли, что они увидят меня насквозь, ощутят своим юным естеством неведомое расстройство. Увидят все мое время, погоду, деньги и порнографию.
– Пойдемте в кабинет, – предложила она, – затишье у нас, вы удачно приехали. Давно заметила: роженицы косяком идут. То нет никого, палаты пустые, потом, опаньки, одну за одной везут, словно сговорились. Так о чем у вас вопросы? Я плохо по телефону поняла! И вообще, вы кто?
Притаившегося в нас зверя мы должны натравливать только на самих себя
Еще я заметил, что для иных любимчиков, особенно если те понимали его язык, у него находилось и по дополнительному кусочку сахара. Вот когда до меня дошло то, что мне столько внушали дома: образование – очень полезная вещь, а знание иностранных языков – полезная вдвойне; так оно и было.
Жить в коконе очень тяжело, а покинуть его страшно.
И немые кинокомедии меня тоже не тянет смотреть, подумал я. Воспевание неуклюжести теперь не может мне польстить. Нескладные герои, неспособные пройти по улице, чтобы с них не сдуло шляпу под асфальтовый каток, или наклониться к женщине, не пролив кофе ей на юбку, все больше напоминают мне упрямых и жестоких детей; вечно замкнутые, загнанные, искаженные и искажающие все вокруг лица, которые на все - на вещи и на людей - смотрят только снизу вверх.
я насторожил уши и попытался наперед угадать, какой же будет приговор: может, отец запрет Клааса на несколько лет в погреб? Или велит в нашем присутствии выпить плодоовощной ядохимикат? Мне пришло также в голову, что в наказание за все он может заставить Клааса спрыгнуть с мельницы или потребовать, чтобы он без посторонней помощи повесился на дощечке «Ругбюльский полицейский пост». Или отец все же не зайдет так далеко? Ограничится пожизненным мытьем посуды? Или пятью годами резки торфа в летний сезон?
Человек рождается осиротеть и осиротить других.
Прошло двадцать лет, я уже немолод, и мои прежние серьезность и уверенность вызывают у меня иронию. Юноша, каким я был тогда, и я сегодняшний уже все сказали друг другу, и тем не менее мне кажется, что мы едва друг друга знаем. Неужели я действительно был этим мальчиком, трогательным и пылким, наивно верившим сказкам кормилицы и стремившимся чудесным образом изменить свою судьбу?
— Запомни на будущее, пчелка. Не начинай того, что не способна довести до конца.
Это было невыносимо. Я слушал разинув рот, окаменев от изумления. Морель питал к нам доверие, полнейшее и непоколебимое, в котором было что-то первозданное, иррациональное, как море или как ветер, нечто такое, ей-богу, что в конечном счёте как две капли воды походило на истину. Мне пришлось сделать усилие, чтобы устоять, чтобы не подпасть под власть столь умопомрачительной наивности. Он и правда верил, что у людей в наше время хватит великодушия, чтобы позаботиться не только о самих себе, но и о слонах. Что в людских сердцах ещё найдётся свободное местечко. Прямо хоть плачь.(Сен-Дени)
"Долго смотреть будешь, - возмутился он, - я тебе не сериал".
Как же трудно сохранять чувство в его первозданности! Думаю, моя встреча с авторами утопий тоже была своевременной. Создатели этих произведений, рожденных как искусством, так и надеждой, были полны решимости переделать мир и человеческую природу. Как удавалось им поддерживать в себе эту решимость, этот энтузиазм?
- Да что вы знаете о народе, снобы… – Вообще-то – знаем и понимаем, – сказал Дидим, – поэтому и убеждены, что демократия немыслима без массового безмозглого конформизма, легковерия и наивности. Только так можно сформировать послушное население, которое ругает правящую элиту, но следует ее приказам.
Любой мир кажется странным людям, которые в нём не живут.
— А потому что, госпожа Торникай, зелье для похудения не запивают пинтой пива три раза в день, заедая все это пирогами с мясом, жаренными ребрышками и цельным тортом со взбитыми сливками!
... когда шкуру поджаривают зажигательные гранаты, твои вокальные данные имеют хороший шанс выйти на новый уровень.
Она часто повторяет что терпеть не может всяких аномалий, они чересчур логичны. Она уверяет что норма куда более да просто она куда сложнее и интересней.
Не боятся только покойники и психи.
Воображение превыше уважения к человеку. Воображение – величайшая добродетель, потому что в нем задействовано все: голова, сердце, умственные способности. И добродетель эта становится редкостью. Особенно крайняя его форма – бескорыстие. Веселое и безумное бескорыстие.
Люди всегда верят в то,во что хотят верить.