Сегодня прошлого так гулок звук шагов, Все живо в памяти – твои глаза и руки. Вернулась я, и не было разлуки. И больше нет любви не отданных долгов.
Надо уважать чужие пороки, а то своими насладиться не дадут
...принялась ваять страшно-гениальную надпись : "Осторожно, голая женщина! Без стука не входить - убьёт!".
Почитала, подумала, решила что нет, это не страшно, и собственно изобразила голую женщину - всклокоченные волосы, клыкастый рот, вместо грудей два черепа, в самом интересном месте юбочка, я же скромная девушка - иногда. На ногах каблуки и внизу приписка "Каблуком в глаз!".
– В какую только чушь люди не верят! Он отвечает мне легкой улыбкой: – И в этом вся прелесть человечества, не так ли?
Мало что можно придумать страшнее, чем выдать себя человеком в стае волков. Если у тебя вышло обмануть всех по первости, то будь добр — держи марку и дальше. Бегай на четырех лапах, носи шкуру и вгрызайся в теплое брюхо ошалевшего от страха и боли оленя. Иначе в следующий раз сожрут тебя.
Но почему-то, стоило заглянуть в себя, становилось так тоскливо. Как будто этот мужчина в очередной раз добрался до ее сердца и силой отодрал узенькую полосочку. Теперь там саднило.
Других физиков удивляло, что путешествия во времени, которые до той поры считались уделом научной фантастики, оказывается, не противоречат законам физики. (Потом они дружно задались вопросом, что будет, если вернуться в прошлое до своего рождения и убить своего дедушку.)
Она была достойна любви, и он любил ее, но он был недостоин любви, и она не любила его.
И с хваленой Тосиной душой тоже творилось что-то совсем уж неладное. По-девчоночьи резкая и непримиримая Тосина душа нежданно-негаданно набухла слезами, размякла и стала такой женской, даже бабьей, что хоть выжимай ее или вывешивай на солнышко для просушки.
Этот гад тут же расплылся в улыбке, приложился к ее ручке, щелкнув каблуками. То ли долго тренировался, то ли впрямь за плечами двадцать поколений аристократов. Сморщенное личико Стаси украсил румянец.
– Вам надо жениться, – заявила она. – И завести детей. Хорошие гены – редкость. И, разумеется, спутницу жизни выбрать из наших, не то породу загубишь. – Тут она выразительно взглянула на меня: – Как вам Зоська?
Мои ноги облеплены грязью, Красной, густой и липкой. Это — ребро Адама
Такое ощущение, подумалось Фрэнсис, будто кто-то неумолимо накручивает их жизнь обратно на катушку, как рыболовную леску, или распарывает один за другим стежки, соединявшие их двоих.
Кстати, за признание СССР Америкой американскому представителю была выплачена взятка десятью шедеврами живописи из Эрмитажа.
Так что нельзя сказать, что наше руководство того времени не было заинтересовано во внешней торговле. (Кстати, потом, после
благоприятного для нас решения Конгресса, на этого представителя «стукнули», и ему пришлось сдать картины в Национальную галерею,
так что взятка получилась от СССР Америке, а не продажному чиновнику).
Там, по земле распростершися, сном засыпает он медным
Человек – это привыкающее животное и просто невероятно, к чему он ухитряется приспособиться.
Можно увести жену, но нельзя увести любящую женщину.
— Вообще, — продолжала Анна, — если забыть некоторые прежние атрибуты Бога, особенно такие, как милосердие, благость, и тому подобные, и поставить на их место другие, жуткие, взятые из нашей теперешней жизни, то есть из реального действия Бога, то может получиться такой Бог... с которым интересно было бы как-то встретиться на том свете... Может быть нечто грандиозное, чудовищное... Совсем иной Бог, который если и снился нашим прежним искателям истины, то только в кошмарных снах.
“Он, Жан-Батист Гренуй, рожденный без запаха в зловоннейшем месте мира, вышедший из отбросов, грязи и гнили, выросший без любви, выживший без душевной человеческой теплоты из одного упрямства и в силу отвращения, маленький, горбатый, хромой, уродливый, отринутый, физический и нравственный калека — он достиг того, что понравилось миру!”
Если выбор судьбы падал на кого-то , то ни происхождение, ни чин , ни высокопоставленные родители не могут изменить ситуацию.
-Серьёзно? - не выдерживаю я. - Твой брат - Властелин покорил мир, а у тебя даже аппетит не пропал? -Ну что ж теперь, голодать? - фыркает Ромион, вытирая губы салфеткой.
— А я вот не спрашиваю себя, для чего я живу, — твёрдо сказала Карлин. — Это мужской вопрос. Я спрашиваю себя, для кого я живу.
Он был целым миром для меня. И если этот мир отнимет его у меня... Я сожгу его дотла.
Как эти две фотографии попали сюда, остается для нее загадкой, сказала Вера. Вполне возможно, что Агата взяла почитать этот том, когда еще жила тут, на Шпоркова, незадолго до появления немцев. На одной из них изображена сцена какого-то провинциального театра, в Райхенау, или в Ольмютце, или в каком другом городке, где выступала Агата до того, как получила ангажемент в Праге. Сначала она подумала, сказала Вера, сказал Аустерлиц, что те две фигуры в левом углу — это Агата и Максимилиан, они такие мелкие, что их не разглядеть как следует, — но потом, присмотревшись, она, конечно, поняла, что это совсем другие люди, импресарио какой-нибудь или фокусник с ассистенткой. Она попыталась догадаться, рассказывала Вера, для какого спектакля предназначались в свое время эти декорации, нагоняющие страх из-за виднеющихся на горизонте гор и полумертвого леса на переднем плане, и почему-то подумала, что, наверное, это был «Вильгельм Телль», или «Сомнамбула», или последняя драма Ибсена. Я представила себе швейцарского мальчика с яблоком на голове; я испытала ужас в тот момент, когда сомнамбула ступает на осыпающуюся под ее ногами тропинку, и замерла, зная, что вот сейчас со скалистого склона сорвется лавина и унесет за собою в бездну этих заблудившихся несчастных (и как они тут очутились?). На несколько минут, сказал Аустерлиц, я тоже унесся мыслью туда, в долину, и ясно представил себе несущееся вниз снежное облако, на которое я смотрел до тех пор, пока снова не услышал голос Веры, которая сказала, что в таких снимках, возникающих будто из небытия, всегда есть что-то непостижимое. Такое впечатление, сказала она, будто там внутри происходит какое-то легкое движение, будто слышится чей-то горький вздох, «gemissements de desespoir»,[35] так сказала она, сказал Аустерлиц, словно у этих картинок есть своя память и они вспоминают нас, какими мы, оставшиеся в живых, и те, кто уже не с нами, были когда-то.
У любой страны, любой армии есть свои тайны: секретные отделы, секретное оружие, секретные агенты, секретная… Словом, секретов не счесть. Сложно представить страну, которая обходилась бы без тайн. Пожалуй, она была бы обречена. Разве бывают айсберги без скрытого под водой основания?
– Не уходи, – прошептала я, крепче обнимая его. – Никогда больше не оставляй меня. Останься со мной, навсегда.