Карлос Эррера изобразил жестом самоубийство человека, бросающегося в воду, и затем остановил на Люсьене пристальный и проницательный взгляд, подчиняющий слабые души людям сильной воли. Этот завораживающий взгляд, пресекавший всякое сопротивление, обозначал, что Люсьен и его советчик связаны не только тайной жизни и смерти, но и чувствами, которые настолько же превосходили обычные чувства, насколько этот человек был выше своего презренного положения.
Принужденный жить вне общества, доступ в которое был навсегда закрыт для него законом, истощенный пороком и ожесточенный лютой борьбой, но одаренный огромной душевной силой, не дававшей ему покоя, низкий и благородный, безвестный и знаменитый одновременно, одержимый лихорадочной жаждой жизни, он возрождался в изящном теле Люсьена, душой которого он овладел. Он сделал его своим представителем в человеческом обществе, передал ему свою стойкость и железную волю. Люсьен был для него больше, чем сын, больше, чем любимая женщина, больше, чем семья, больше, чем жизнь, – он был его местью; и так как сильные души скорее дорожат чувством, чем существованием, он связал себя с ним нерасторжимыми узами.
Встретив Люсьена в минуту, когда поэт в порыве отчаяния был готов на самоубийство, он предложил ему сатанинский договор, в духе тех, что встречаются лишь в романах приключений; однако опасная возможность таких договоров не раз была подтверждена в уголовных судах знаменитыми судебными драмами. Бросив к ногам Люсьена все утехи парижской жизни, уверив юношу, что надежда на блестящую будущность еще не потеряна, он обратил его в свою вещь. Впрочем, никакая жертва не была тяжела для этого загадочного человека, если речь касалась его второго я. Вопреки сильному характеру, он проявлял удивительную слабость к прихотям своего любимца, которому в конце концов доверил и все тайны. Как знать, не послужило ли это духовное сообщничество последним связующим их звеном?
Чтобы тебя запомнили, как кого-то хорошего, надо делать добро. Чтобы тебя запомнили, как кого-то великого, нужно по уши вляпаться в какое-нибудь дерьмо и выйти сухим из воды.
Любое время хорошо для пополнения знаний...
Рим навсегда исполнен для меня тем, что принято называть духом или душой. Рим для меня «кто».
Убийство императора весенней ночью 1801 года есть не столько история трагической гибели очередного монарха, сколько крушение надежд на трансформацию страны и общества, нацеленную на искоренение дворянского невежества, зарубавшего в зародыше все перемены к лучшему.
Я не буду долго останавливаться на опытах профессора Сальватора над животными. Эти опыты сводились к чрезвычайно дерзким по замыслу и блестящим по выполнению операциям: к пересадке тканей и целых органов, сшиванию двух животных, к превращению двудышащих в однодышащих и обратно, превращению самок в самцов, к новым методам омоложения.
Признаком цивилизованного человека является способность посмотреть на колонку цифр и заплакать. (Б.Расселл)
Откуда-то, очень издалека, пришла мысль: нечто подчиняет меня себе. Казалось, это была даже не его собственная мысль, а словно бы кто-то другой подумал об опасности. Лэнсинг хотел предупредить Мэри, но, еще не успев закричать, превратился в другое существо.Его рост составлял несколько световых лет, и каждый его шаг измерялся триллионами миль. Он высился над Вселенной — полупрозрачный, разреженный, сверкающий и переливающийся блестками в ослепительном сиянии хоровода солнц. Планеты казались всего лишь скрипящим под ногами гравием. Черную дыру, оказавшуюся у него на пути, он отшвырнул как футбольный мяч и, протянув руку, сгреб полдюжины квазаров, нанизал их на звездный свет, повесил ожерельем себе на шею.Он взбирался на гору из звезд; карабкаясь по крутому склону, он столкнул несколько светил, и те с грохотом полетели вниз, вертясь и подпрыгивая; они, наверное, скатились бы до основания горы, если бы у горы было основание.Наконец он добрался до вершины и встал там, устойчивости ради расставив ноги. Вся Вселенная, от края до края, лежала перед ним. Лэнсинг погрозил ей кулаком и бросил, выкрикнул вызов Вечности, и дальние закоулки бесконечности эхом отозвались на его крик.Отсюда ему был виден конец времени и пространства. Он вспомнил, как когда-то хотел узнать, что лежит за их пределами. Ну вот, теперь он узнал, и поделом ему. Потеряв равновесие, он, кувыркаясь, полетел вниз и, достигнув подножия горы (которого на самом деле не существовало), распластался в межзвездной пыли и газе, вздымавшихся вокруг подобно волнам бурного моря и безжалостно швырявших его тело. Вспомнив увиденное за пределами времени и пространства, он застонал. Это вернуло его к реальности. Лэнсинг снова стоял на металлической полосе, а по обеим сторонам от него паукообразные машины что-то тихо напевали.
– Пап, так кто эта тетя?
Детский голос прозвучал неожиданно.
Бран помнил про сына, просто…
И глядя в голубые детские глазенки, вдруг осознал, что ответ окажется сложнее вопроса.
Анжелина не растерялась. И присела прямо на траву рядом с ребенком.
– Если ты захочешь – я буду заботиться о вас с папой.
– Мачеха? – деловито уточнил Иан Гардрен.
Теперь растерялась и Анжелина.
– Да. Если ты не будешь против.
Мальчик махнул рукой совершенно недетским жестом.
– Я не возражаю. Няня говорила, что хорошие мужчины долго одни не остаются.
Бран открыл рот. Потом подумал, и закрыл его. Дети, этим словом сказано все. О целой вселенной загадочных фраз и непонятной взрослым логики.
У сдержанного и ласкового хозяина собака всегда воспитанная и ласковая.
Я уставилась на Данте, не в силах осознать то, что он говорил.
Люди становятся удивительно красноречивыми, когда им предлагают расстаться с деньгами.
...О молодость! молодость! тебе нет ни до чего дела, ты как будто бы обладаешь всеми сокровищами вселенной, даже грусть тебя тешит, даже печаль тебе к лицу, ты самоуверенна и дерзка, ты говоришь: я одна живу - смотрите! а у самой дни бегут и исчезают без следа и без счета, и все в тебе исчезает, как воск на солнце, как снег... И, может быть, вся тайна твоей прелести состоит не в возможности все сделать, а в возможности думать, что ты все сделаешь, - состоит именно в том, что ты пускаешь по ветру силы, которые ни на что другое употребить бы не умела, - в том, что каждый из нас не шутя считает себя расточителем, не шутя полагает, что он вправе сказать: "О, что бы я сделал, если бы я не потерял времени даром!"
Безотрадной чередой потянулись дни. Все пусто и мертво. Лишь однообразное бесцельное существование, в понятии Клиффорда это и есть «совместная жизнь»: двое долго живут бок о бок в одном доме, и объединяет их привычка.
Пустота! Смириться с тем, что жизнь — это великая пустыня, значит подойти к самому краю бытия.
Фуше стреляный воробей. (...). Не так-то легко поймать человека, который сумел уйти целым и невредимым от Робеспьера, Конвента и Наполеона.
- Εсли ты чего-то не помнишь, то не значит, что этого никогда не было, – дернула я плечом. – Ты просто не помнишь.
Любой страх... опирается на отсутствие контроля и неуверенность в безопасности.
Умный мужчина никогда не будет содержать женщину только потому, что "они были вместе". Он не обязан платить за прошлое. Он платит за настоящее. За ценность. За выбор. Сейчас. Если ты бывшая — это не значит, что ты "заслужила". Ты — просто история. И если он решит помочь — это его щедрость. А не твои права. Уважай мужчин, которые умеют считать. Они — не жестокие. Они — взрослые.
— Простите, лорд, но отсюда мне хорошо заметна ваша проблема, — тут Веданика выдержала паузу, как учила опытная ведьма на мастерстве, и добавила, — не хотите приобрести настойку для подтягивания кожи?
Черный человек отпрянул от девушки, как от ядовитой змеи
Все-таки есть в заговорах нечто романтическое. - Инголф раскрыл руки навстречу ветру. - Я прямо вижу себя ...
- ... на плахе.
А над ними в бесконечной синеве плыл облачный пух, щекоча бледные ноздри невыспавшейся Луны
– Не всем хорошие мужья достаются готовенькими, как некоторым.
– Варвара, не будь ребенком. Мне достался просто хороший парень. А хороший муж – это как вышивка ручной работы: исколотые пальцы, много времени и бездна терпения.
Мне кажется, любая жизнь достойна подвига, но не каждый способен его совершить.
Волна, а не девчонка!
Очнулась я от поцелуя.
Дернулась и тут же затихла: от крепко обнимающего меня мужчины знакомо пахло апельсином и черным перцем…
– Мм… – Улучив паузу, я наконец разлепила веки. – И что это было?
– Лечебные процедуры? – предположил Мердок хрипловато. – Помнится, вы доказывали несомненную пользу поцелуев.
– Тогда надо повторить, – серьезно сказала я. – А то вдруг рецидив?