Ей были мерзки эти воскресные дни одиноких женщин: книга, которую читаешь в постели, всячески стараясь затянуть чтение, переполненные кинотеатры, возможно, коктейль или обед в чей-нибудь компании; а дома по возвращении - неубранная постель и такое ощущение, будто с утра не было прожито еще ни одной минуты.
– Куда?
– Кутить. Предаваться разврату и чревоугодию. Заниматься непотребствами. Развлекаться короче.
Он никогда не интересовался одеждой, но подчеркнутое отсутствие интереса – тоже интерес. Он ведь должен замечать, в чем ходят другие, чтобы не носить этого самому.
- Высокий класс, - объясняет Марианна, - это когда тебе насрать, что люди скажут. Высокий класс — это когда у тебя в гостиной лежит замызганный ковер, у него вид как с помойки, а стоит он миллион баксов, но об этом знают только немногие. Помнишь, как королева руками выковыривала косточку из курицы, это попало в газеты, и вдруг все стали так делать? Вот это и есть высокий класс.
. В желании сделать добро легко навлечь беду...
- Понял? - спросил Думминг. - Нет. Я просто надеялся, что, если я промолчу, ты больше не будешь мне ничего объяснять.
Такова одна из слабостей человеческой натуры: мы испытываем досаду, сталкиваясь с чужой любовью, особенно если это всепоглощающая страсть.
Объяснить это нетрудно: мы знаем, что влюблённые совсем не интересуются нами. Это старая история о самолюбии, уязвлённом безразличием.
Это в молодости я готова была морозить свое туловище от почек и ниже ради красоты. Ради придуманной красоты. Я сомневаюсь, что дрожащая курица с синими коленками и вставшими дыбом от холода волосинками, пролезшими сквозь капроновые колготки, называется красивым зрелищем. Но в молодости все думают иначе. А еще, я помню, у меня постоянно болело горло, так как в шапке ходить тоже не комильфо. Ведь с красными обмороженными ушами и менингитом гораздо лучше. А теперь - фиг. Это называется - старость крадется.
- <•••> Счастье - это же работа.
- Несчастье - тоже работа. Ещё потяжелее счастья будет.
Когда у тебя что-то болит, не до сострадания к чужим бедам.
– У тебя совесть имеется?…
– У меня как в Греции всё есть. Но я прячу, пусть чистенькая будет...
Может быть, главное испытание для Лиозновой состоится только после её смерти. Это будет связано с тем, будут ли жить в нас её героини с этой готовностью к самопожертвованию, прежде всего, с этой внутренней чистотой, с этим внутренним монологом, в котором мы постоянно себя спрашиваем: “А правы ли мы?”
линия раздела между прошлым и будущим – это только иллюзия, какой бы прочной она ни была.
Бывают же такие периоды в жизни. Идет себе черная полоса, идет, а потом - хрясь! - и оказывается, что она была белой.
«Реальность постоянно переоценивается!»
Preventing your heart from forgiving someone you love is actually a hell of a lot harder than simply forgiving them.
Близок конец всякой плоти, ибо Земля наполнилась злодеяниями*.
Читать роман Стругацких и тем более играть в компьютерную игрушку по его мотивам было весело, а вот столкновение с чем-то подобным в жизни оптимизма как-то не вызывало.
Ты – жертва правил, по которым живешь.
Дурость, как говорится, бывает заразна...
- Но это же незаконное вторжение! - вскричал он.
Вот так, подумал я. Даже на грани отчаяния человек не теряет уважения
к законам, охраняющим право собственности. Не кради, не вторгайся в чужие
владения, не прикасайся к тому, что принадлежит другому. Из-за этого-то мы
и оказались сейчас в таком положении. Именно из-за них, из-за этих
законов, столь почитаемых, что мы слепо подчиняемся им даже тогда, когда
они, обернувшись ловушкой, отнимают у нас право первородства.
– А эта его мягкая «г» в речи… – Лена поморщилась. – Мягкое «гэ» предпочтительнее жидкого, – блеснул остроумием Новохатский.
Я втрутився в усі можливі майбуття, які міг створити, аж поки не виявилося, що це вони створили мене.
Да, я убежден: России быть всегда! Если Россия выдержала двухсотлетнее монгольское иго и не исчезла, а изгнала и разгромила орды завоевателей, то в данный исторический момент она, безусловно, выстоит и процветать будет. В этом я лично убежден. Другое дело: устоим ли мы, господа офицеры? И как с нами распорядится история? Вот на этот вопрос, думаю, и Господь Бог не ответит.
И попросите, пожалуйста, чтобы маму не пускали, ну что вам стоит!» Не пустить маму, к слову, было сложней, чем остановить миграцию перелетных гусей или запретить эпидемию гриппа одним указом и поголовной модой на марлевые намордники.