Вселенной так много, а времени так мало… Это неправильно.
И некоторым, чтобы быть зубастее, не нужно иметь зубов; им достаточно обладать информацией, деньгами или властью…
"Есть у меня в Петербурге несколько мест счастливых, т. е. таких, где я почему-нибудь бывал когда-нибудь счастлив, и что же - я берегу эти места и не захожу в них как можно дольше нарочно, чтобы потом, когда буду уж совсем один и несчастлив, зайти, погрустить и припомнить..."
Разум не для счастливых, счастье не для разумных.
Государство, не имеющее картинной галереи, это не государство, а жалкая деревушка.
Жить одной – это талант. Надо уметь ни за кого не отвечать, ни о ком не заботиться. Не надо оправдываться и делиться.
Никогда не встречалась после с теми, которых когда-то любила. Это нехорошие встречи, все равно как бы с покойниками.
– Если ты не притрагивался к вещи два года – можешь смело выкидывать на помойку: она тебе не нужна, – сказал Звягин, спрыгивая со стремянки. Генеральная уборка достигла той кульминационной стадии, когда ничего еще не убрано, но все уже перевернуто и вывалено со своих мест.
Набивайте людям головы цифрами, начиняйте их безобидными фактами, пока их не затошнит, - ничего, зато им будет казаться, что они очень образованные. У них даже будет впечатление, что они мыслят, что они движутся вперед, хотя на самом деле они стоят на месте. И люди будут счастливы, ибо "факты", которыми они напичканы, - это нечто неизменное. Но не давайте им такой скользкой материи, как философия и социология. Не дай бог они начнут делать выводы и обобщения. Ибо это ведет к меланхолии!
- А я парень умный и находчивый. Вдруг получится.
- Как-то ты слишком много ошибок допустил в слове "наглый"
- В одном ты вовсе не изменился, дорогой друг, - сказал ему Арагорн. - Ты по-прежнему говоришь загадками. - Да? Разве? - отозвался Гэндальф. - Нет, я просто говорил вслух сам с собой. Стариковский обычай: избирай собеседником мудрейшего - молодёжи слишком долго всё объяснять.
– Кого звать, магистр? – спросила я, не открывая глаз. – Не задавайте глупых вопросов, адептка. Дракона, разумеется. Ах драко-о-она! Ну да, действительно. Чего я глупые вопросы задаю? Ведь это и так ясно: если вас в выходной день разбудили ни свет ни заря, притащили в другой мир, заставили съесть огроменную порцию еды, какую не всякий мужик осилит, а потом перенесли в горы и велели кого-то звать, то этот «кто-то» – дракон. Все понятно!
Женщины... в состоянии из любого пустяка сделать настолько далеко идущие выводы, что только диву даёшься, так как ты не то что не это имел в виду, ты вообще ни о чём подобном даже и не думал.
В зале пахло стариной. Старина имела сложный аромат, в котором, как в хорошем коктейле, смешались горьковато-сладкие ноты; это был запах старинной мебели, тяжелых штор с длинными воланами, напоминающими оборки бальных платьев, многоярусных люстр, отсвечивающих приглушенным блеском…
Звон вечного колокола на гриднице для каждого новгородца звучал как символ гордости, свободы и торжества Правды. Млад отдавал себе отчет в том, что вечевые решения зависели не столько от воли каждого новгородца, сколько от умения краснобаев поворачивать эту волю в нужное русло. Но в глубине души теплилась наивная уверенность: до тех пор, пока звонит вечный колокол, Русью правит народ. Народ можно обмануть, но нельзя лишить права голоса, нельзя согнуть ему плечи и заставить, принудить, поработить: с ним можно только договориться.
И хотя всякий человек естественно жаждет отметить за полученные оскорбления, духовные, как то мы видим, хотя и проповедуют терпение и сильно поощряют к отпущению обид, сами устремляются к мести более пылко, чем другие люди.
Если мы не сможем доверять друг другу, то распадутся связи жизни. Поскольку основа её – доверие. А ложь разрушает эту основу.
От всего вышеперечисленного я уже сам был готов практически броситься в ту же купель за мученической смертью , ибо в Пекле мне после всего этого не жить.
Как всегда: громче всех орет тот, за кем числится немерено своих грешков.
"Среди загадок изломанных человеческих душ одна из самых примечательных — умение впускать в себя перемены""Я не прошу тебя ничему верить, я только хочу сказать, что этот день показался бы тебе гораздо милее, если бы ты просто принял то, что есть, вместо того чтобы пытаться подогнать действительность под какие-то свои предвзятые убеждения"
Если б я исключил ван Гирта из совета, я был бы совершенно прав, ибо человек, способный продать свою родную дочь, способен продать и город, как Иуда продал Господа.
Страх! Страх – владыка мира! Да что жалкий слуга… Вы лучше меня знаете: вашим идолом – да и моим, кстати, – самим Вольтером перед смертью владел банальный страх. Он попросту испугался: а вдруг Господь, над которым он столько потешался, существует? «А Вольтер живет в веках» – так вы его прославили… Вот этого «в веках» – вечного пребывания в аду – он и испугался. И решил исповедаться перед смертью: объявил, что умирает верным католиком, и даже подписал просьбу о церковном прощении. Правда, как написал в доносе его слуга: «Подписав, умирающий вдруг подмигнул и прошептал очень явственно: «Но если там ничего нет, эти жалкие три строчки не смогут отменить тысячи написанных мною страниц». Донос слуги остался у нас – он пережил Вольтера. Как и донос вашего слуги… Удивительная вещь – рукописи исчезают, даже государства исчезают, а доносы…
– Бессмертны, – сказал Бомарше.
Где же настоящие, великие старики, почему вокруг только старые потертые игрушки? Всем хотелось казаться мудрее, но, оглядываясь назад, я видел потрепанных никчемных подростков.
...у настоящего человека нет “если бы”. У него есть здесь и сейчас.
В нас, несмотря на пассивное сопротивление, умудрились впихнуть огромное количество всяких полезных знаний, включая ненавистную Метельке латынь. Впрочем, не только ему. Как я понял, она у многих вызывала сходные чувства.
Нет, вот реально же не понятно, на кой она нужна-то, если латиняне вымерли. То есть, древние римляне. Хотя и эти тоже вымерли.