– Хочешь всю банду взять? – моментально сообразил казак.
– А чего с ними цацкаться? – пожал Мишка плечами. – Чем больше сейчас уничтожим, тем проще потом казакам воевать будет.
– Ох и не любишь ты их, – качнул атаман головой. – Добро. Действуй. Только осторожнее там. Голову береги.
– Это само собой. Я в неё ем, – отшутился парень
Человек может трудиться и нести служение в одном месте, но в самом конце, – он пожал плечами и грустно улыбнулся, – в самом конце ему все-таки хочется вернуться туда, где он вырос.
...человек живет в мире иллюзий, потому что иллюзии помогают ему переносить убожество реальной жизни...
...можно быть знакомым с человеком всю жизнь, но так и не стать его другом.
Я очень много и усердно работаю для достижения своей мечты. Хочу ребенка. Мое маленькое чудо и счастье.
Well, it's a matter of continuity. Most people's lives have ups and downs that are relatively gradual, a sinuous curve with first derivatives at every point. They're the ones who never get struck by lightning. No real idea of cataclysm at all. But the ones who do get hit experience a singular point, a discontinuity in the curve of life—do you know what the time rate of change is at a cusp? Infinity, that's what! A-and right across the point, it's minus infinity! How's that for sudden change, eh?
Нет ничего более естественного, чем считать, что в твоих неудачах есть вина других, так же как совершенно естественно забывать тех, кто причастен к твоим успехам.
Нет ничего плохого в том, чтобы сказать: «Моя работа — это не совсем то, чем я действительно хотел бы заниматься, я способен на большее». Или: «Я — человек, которому нужна любовь, а я без нее обхожусь». А вот что действительно ужасно, так это притворяться, что второсортное — первосортно. Притворяться, что тебе не нужна любовь, когда она тебе нужна; или что тебе нравится твоя работа, когда ты прекрасно знаешь, что способен на большее.
Насилие, как статическое электричество, потрескивало вокруг него в сухом воздухе.
Я принадлежу к несчастному поколению на грани старого и нового времени, одинаково неуютно чувствующему себя и в том и в другом.
И все-таки средняя и старшая школа – отличная подготовка не только ко взрослой, но и к загробной жизни. Те же мальчики-мажоры, которым все можно. Аутсайдеры за дальними столиками. Напыщенные взрослые, толкающие речи об экологичном общении и демонстративно не замечающие ни буллинга, ни разделения на касты среди учеников.
У Судьбы свои законы, однако каждый человек способен изменить их, если его сердце горит настоящей любовью и надеждой, для которой не существует преград
мне было почему-то жутко одиноко. Он не слышал меня. Делал вид, что слышит, но на деле я не могла объяснить ему ничего, каждая моя мысль встречала пренебрежение и хмыкание. Вот как сейчас. Быть может, я в самом деле думаю глупости.
Все мы – узники словаря. Мы выбираем то, на что обрекает нас эта гигантская тюрьма с бумажными стенами – маленькие, черненькие, отпечатанные слова, между тем как на самом-то деле нас влечет к свежести звуков, нами произносимых, к новым привольным звучаниям, способным по-новому воздействовать на тех, кто их слышит.
Можно делать что-то. А можно делать что-то зачем-то. Чувствуешь разницу?
- Так ты прочел ту штуку о Финне? Ну, что я тебе давал?
- Конечно. Такой свинячий бред - даже забавно.
Я нашел, что это комплимент.
Время - не гарантия того, что можно узнать человека.
— Чем дальше, тем больше я жду, когда наконец сдохну.
Большинству из нас так хотелось бы верить, что по каждому сердцу, переставшему биться, тоскуют одинаково. Если нас спросят, все ли жизни одинаково бесценны, большинство убежденно ответит: “Да!”. Но это пока нам не укажут на кого-то, кого мы любим, и не спросят: “И эта тоже?”
А какая тогда разница? Был ли убитый мной человек хорошим. Любимым. Бесценным.
Ребенком.
Взгляд у женщины был теплый, хоть она и выглядела как одна из придворных стерв, при виде неё не хотелось бежать и биться в истерике.
Я не интроверт. Я люблю свою семью и обычно мечтаю о том, чтобы они жили рядом. Вновь испеченные вдовы обычно страшатся того момента, когда их родные и близкие собирают чемоданы и возвращаются к собственной жизни, оставляя их одних наедине с их горем. И вот мне предстоит уговорить свою семью поступить именно так.
Коли может женщина получасовую беседу поддержать, это уж знак хороший.
– Наши родители заключили договор, который мне ничто не мешало расторгнуть. Но потом я увидел тебя и понял…
Я закатила глаза. Вот сейчас он заявит, что влюбился, очарован, сражен – нужное подчеркнуть – а меня стошнит. Ничего, здешним улицам хуже не станет.
– …Что с тобой никогда не будет скучно.
Гм.
– Хорошенький повод сломать мне жизнь.
– Ты не выглядишь поломанной, – он критически оглядел меня со всех сторон. – И даже погнутой слегка.
– Для вас это шутки? Вы должны были меня спросить! А в идеале – начать ухаживать, как любой достойный джентльмен.
– Тереза, я хотел жениться задолго до того, как мои кости истлеют в сырой земле.
«... в этом мире слепых буду бить в барабан Бессмертия».
— С тобой весело. И папа больше не будет кормить меня подгоревшей яичницей.
Таня смотрела на мальчика, закусив губу от волнения.
— А я буду кормить тебя кашей, — предупредила она. Тёмка снова кивнул.
— Я знаю. И руки надо будет мыть. Но плюсов всё равно больше!