Все равно не понимаю! Неужели отсутствие нормального туалета делает людей лучше?
Доброта - категория, определяемая душой человека, его добровольным выбором. Лиши его такого выбора, и он перестанет быть человеком...
Мне хочется уехать. Отправиться в путь на кабриолете с поднятый верхом. Хочется добраться до побережья, не важно какого.
ни одна женщина, имеющая дело с деньгами, не позволит себе появиться без чулок.
Мечты очень опасная вещь: они тлеют, как огонь, и иногда совсем поглощают нас.
Не зря больше года училась делать массаж у хорошего специалиста на особых дорогущих курсах, это умение принесло мне удвоение и без того немаленькой зарплаты. Нет-нет, никакой пошлости. Но согласитесь, умеющий вовремя вправить шею или спину секретарь намного желаннее обычной кофеноски.
Это так просто - отключить собственный ум и твердить: все сотворил Господь
Потому что в этом и смысл борьбы за права, правда ведь? В том, чтобы таскать на себе всякую неудобную ерунду ради собственного удовольствия, а не потому, что без этой ерунды тебя забьют камнями.
Снится пусть больше павлиньих хвостов,
Алмазные копи, фонтаны китов.
Счастья в обрез, ну а бед через край –
Сном укрывайся, баюшки-бай.Жуткий вампир скрипнет чёрным крылом,
Звёзды погаснут, сражённые сном;
Пусть воют банши, трупокрады урчат –
Сны тебе силы дадут по ночам.Пусть и скелеты с гнилыми зубами
Наверх выползают из мира под нами,
Тролль, людоед и вервольфов орава;
Точь-в-точь как ты, призрак лезет кровавый,Тени на ставнях ползут там и тут,
Гарпий полки на охоту идут,
Гоблины ищут жертв сочных всю ночь –
Спи-засыпай, нечисть сны сгонят прочь.Они – как плащи, не заметные глазу:
Вяжет их добрый народец из сказок.
Сны покрывают с макушки до пят,
От ветра спасают, от горя хранят.А если же Ангел вдруг спустится где-то
Душу твою вознести прочь от света –
Перекрестись и к стене отвернись:
Снам ни за что не спасти твою жизнь.
Семью уровнями обладает правда, и на высшем уровне восседает на престоле правда Божья, которая совершенно не схожа с правдой человеческой.
— Я схожу с круга, — сказала она. — Этой мерзостью я сыта по горло. — Какой мерзостью? — Жизнью.
Мы не вечны. Мир не вечен. Любить друг друга надо здесь, сейчас. Уже завтра может быть поздно.
«Мечтаю стать бумерангом. Тебя кидают, а ты им – обратно, в морду.»
Библиотек боятся только злые и глупые.
Неужто присвоили ее работу? Это скорей похоже на Маквариша, чем на вас.— Нет, нет… Гораздо более личное. Я… я познал ее плотски.— Господи боже мой! Вы заговорили языком Ветхого Завета. Хотите сказать, что вы ее трахнули?— Какое омерзительное выражение.— Я знаю, но есть ли подходящее неомерзительное выражение? Я не могу сказать, что вы с ней возлегли, — может быть, вы вовсе не лежали. Я не могу сказать, что вы ею овладели, — она, совершенно очевидно, полностью владеет собой. «Имел с ней половое сношение» звучит как протокол уголовного суда. Или там до сих пор говорят «имел с ней близость»?
Я медленно прохаживал по арене, заложив руки в карманы, и рассматривал толпу. Толпа рассматривала меня. И мы не знали, как друг с другом взаимодействовать. Это как когда ты пишешь в налоговую, потому что честно хочешь отдать свои кровные любимому государству, а в ответ тебе приходит огромное письмо на трех листах, в котором есть куча оборотов и ссылок на какие-то там документы, но ровным счетом ничего по сути вопроса. Вроде и пообщались, а вроде бы и нет.
— Люди, кажется, тоже делятся на полезных и ядовитых.
— Что я хочу, — сказала она, — так это поверить, что в конце всего этого что-то есть. Что-то лучшее.
— Ты еще в это не веришь?
— А как я могу?
— Тогда я буду верить в это за тебя, — сказал он, — Пока ты сама опять не сможешь.
Что такого в этом накоплении десятков, что так пугает мужчину? Когда человеку двадцать девять лет и девять месяцев, это его не волнует. Но когда исполняется тридцать — чертям тошно делается, жизнь окончена, любовь прошла, карьера идет под откос или летит в трубу — на выбор. И человек проходит следующие десять, двадцать лет, минуя тридцатилетие, сорокалетие и двигаясь к пятидесятилетию, разумно не касаясь времени, не пытаясь цепляться за жизнь изо всех сил, давая ветру дуть и реке течь. Но боже, милостивый, неожиданно ты достигаешь пятидесятилетия, этой милой круглой цифры, солидного итога, и тут — бах! Депрессия и ужас. Куда ушли годы? Что ты сделал за свою жизнь?
...легкая придурковатость
делает человека почти неуязвимым.
Что бы автор ни думал о своих собственных целях и намерениях, текст никогда не будет завершён и игра никогда не закончится. У него всегда будет много читателей, а много читателей – значит, много смыслов. Текст – это просто язык. А язык ничего не может ни зафиксировать, ни превратить в реальность. Книги же дрейфуют в великой утопии языка, где-то между писанием и читанием. Книга – игра с открытым финалом или промежуточное звено между читателем и писателем. И что интересно, мысль эта совсем не нова. Я нахожу её уже в 18 столетии.
– Ваш бедный отец, – с чувством сказал мистер Уилберфорс, – должно быть, ворочается в гробу при одной мысли о…
– Да-да, именно в гробу, где к нему, надо полагать, скоро присоединится так называемая героиня этого омерзительного романа, – добавил мистер Тэйт.
Джефри поправил сбившийся локон.
– Помнится, папу кремировали, так что затруднительно ему будет ворочаться, а ей – присоединяться, – небрежно заметил он.
Божественным властям мерзости не предъявляют.
Мы с Тони как-то сразу прониклись мыслью, что одно только отрицание и неприятие мировоззрения и морали твоих родителей - это не более чем грубая реакция на уровне рефлексов. Точно так же, как богохульство подразумевает наличие веры, всеобъемлющее отрицание запретов подразумевает, что есть некая система ценностей, которая тебя не устраивает, но без которой ты бы не понял, что именно тебе не нравится в жизни.
правда никогда не бывает такой уж простой.