Но она решила, что ей «в жизни надо иметь хотя бы одни правильные отношения». «Правильные» подразумевают моногамию и постоянство.
И тут до меня дошло. Конечно, я считал процесс безупречным. Ведь я его создал. Я бы с превеликой радостью использовал его сам. Но это надо было делать не мне. И вот что я понял:
Мой идеал не будет идеалом для других. У них и нет никакого идеала. Более того, их тоже нет. Это две тысячи личностей, и каждая хочет своего. И чем более совершенным я считал этот процесс, тем меньше мне бы хотелось, чтобы его меняли другие люди. Единственный способ сделать его полезным для всех — разрешить каждому вносить изменения в соответствии с собственными потребностями. Люди будут использовать его, если действительно так или иначе изменят. Единственное средство, чтобы побудить их адаптировать процесс под себя, — сделать его неидеальным.
Время притупляет даже самую сильную боль, чтобы после мгновениями напоминать тебе о том, что прежде ты страдал сильнее.
К тебе, которой день и ночь молюсь,
Без разрешенья я не прикоснусь!
Красавица подумала с досадой:
"Иль евнух ты или глупец, клянусь"
/ Аррани /
Моя беда в том, что я очень люблю наделять людей достоинствами, которых нет, всегда стараюсь думать о людях лучше, чем они есть на самом деле. Отчего, понятное дело, часто страдаю.
– Мам, – вздохнув, сказала я, – Рис сейчас задохнется.
– Цыц, – ответила мама. – Не каждый день мне выпадает шанс обнять красивого молодого парня, которого не я родила.
– О господи, – пробормотала я.
Здоровье женщины да будет для нас всегда священным, ибо здоровая женщина – это здоровая семья, это здоровье всей нации. “Берегиня” бережет нас, мужчин, а мы, мужчины, обязаны беречь свою “берегиню”.
Бывают моменты, когда стоит позволить себе минуты грусти.
Разве важно - получится или не получится? В жизни необходимо чем-то заниматься.
- Можно мне теперь домой?
- Ещё минуточку. Как ты, Кааро?
- Нормально.
- Ты одинок.
- Я один, а не одинок. Уединение - не обязательно плохая штука. Я много читаю.
В псе есть добрая сила, помогает. Все охотники знают, что коли обессилел совсем, обними собаку, она поделится. Хоть и боится, а всё для хозяина сделает.
Ему, кого я встретила, можно было позвонить по телефону. Он мог сопровождать меня вниз к берегу, но, возможно, всё-таки и не мог.
("По весне")
Я обожаю тебя до того, что мне остается только смеяться над самим собой.
– Знаешь что, мон шер, совершенно неприлично для леди?
– Что? – доверчиво спросила я.
– Вкалывать за хреновое вознаграждение.
Сожаления о несбывшемся - одно из самых бесплодных занятий в мире.
Она была такой же, как в его воспоминаниях. Ледяной и обжигающе-горячей. Мягкой и страстной. Яростной и покорной. Сводящей с ума все так же и в сотни раз сильнее.
Мы никогда не соразмеряем того, как поступаем с другими.
В театре бытовало поверье: чем тяжелее дается спектакль, тем больший будет успех у публики.
Поляна, стойте! Немедленно заправьте рубашку в брюки, в университете запрещено все, что ниже пояса болтается. Вы же мужчина, а не чучело.
Агент сказал мне что, что бы я ни делал, чтобы ни писал, я всегда должен задавать себе один и тот же вопрос: Зачем?", "Зачем я это пишу?"
«Не зли и без того дерганого боевого киборга.»
Для высокоорганизованного разума смерть – это очередное приключение.
Жила-была, примерно, Софья Перовская, папе-маме по утрам реверансики делала, косичка с бантиком… французские глаголы зубрила… Ан, глядь, – таким же русачкам-простачкам топор, то-есть бомбу в руки всунула: “Иди, убей. Так надо во имя любви”. Подвиг с грехом в одной ступке истолкла. И не сдрейфила, как Раскольников от первой старушки! Раз, два, три, пять… Поезда – под откос, Зимний дворец – к чорту, сотни трупов… кровища хлещет, а им хоть бы что, бесам-то русским в ангельских образах!.. Верили ведь! В “Жертву вечернюю” верили, как весь Синод, вместе взятый, не верит… Вот он, русский-то бес! Это тебе не шляпа с пером… Наш бес всюду пролезет. Мышкою, клопиком, вошкою малою… червяком – точит и точит – и в мозгу, и в сердце… И в постель, и в гроб с тобой ляжет…
Собаки лают на нас, Санчо, значит, мы движемся вперед.
Мередит в трудный час старалась занять себя делом, Нина хватала камеру, а мама начинала готовить. Чего ни одна из них не умела, так это облекать боль в слова.