Ты никогда не убедишь большинство в том, что образование и "зарабатывать на жизнь" - совсем разные вещи.
Будь счастлива тем,что ты счастлива.А я буду счастлива тем,что я цинична,и посмотрим,кто из нас в конце концов будет счастливее.
Как там говорится в одном совете бывалого человека? Если вы где-то накосячили, напустите на себя слегка придурковатый вид, возможно, вам поверят и оставят в покое.
"Глаза Бруннера прыгали с одной на другую, не зная на которой сосредоточиться и пытаясь ухватиться за каждую обнаженную пядь эпидермиса одновременно
... Как у женщин это получается? Как им всегда удается найти именно то, чего мужчине слышать не хочется или не нужно?
— Сегодня я сама от тебя ухожу. Ухожу к маме!
Он бессильно ухмыльнулся.
— Но твоей мамы больше нет. Она ведь умерла.
— Все равно я ухожу к маме, — повторила она.
наибольшую боль нам причиняют не враги, а самые близкие люди.
Существуют магические проводники, которые сметают расстояния в пространстве и времени: эмоции. Мы создавали огромную коллективную эмоцию, которая без промедления осуществляла наши желания: победа становилась осязаемой в пламени, которое она разжигала.
Самое замечательное — полнейшая тишина.
У сочувствия есть очень тонкая грань. Никто не хочет, чтобы его жалели, но все хотят поговорить с тем, кто их понимает.
- Подкрути мне сны, Роджер, - шепчу я. - Подкрути мне сны.
Просто иногда мы огорчаемся, но не хотим рассказывать другим людям, что нам из-за них грустно. Мы предпочитаем держать это в тайне. А иногда мы грустим, но сами этого не осознаем. Поэтому и говорим, что нам не грустно, хотя на самом деле это не так.
в следующей пьесе, которую я напишу, занавес в первом действии поднимается всего на пять минут. На сцене сидят два или три человека, они ничего не делают и ничего не говорят. Потом занавес поднимается еще на пять минут. На пустой сцене — ничего, кроме нескольких человек, которые посиживают, почитывают, поглядывают — и молчат. Занавес опускается еще на сорок пять минут, чтобы публика снова могла заняться собой, пожить в театре. Еще
раз занавес поднимется перед третьим актом, который длится всего три минуты. На сцену выходит большая сонная собака, замечает зрителей, настроение у нее падает, и она укладывается спать — рядом с кошкой
Они зашли в круглосуточную забегаловку и быстро перекусили. Лили при этом не забывала о необходимости следить, чтобы рядом не оказалось нефилимов. Болтая за едой, она не переставала удивляться, как уютно заниматься нормальными – человеческими – делами в компании Джулиана. Это походило на свидание – странное, даже немного извращенное, если учесть, что оно вполне могло окончиться убийством, но это были частности.
Ответное молчание не прерывалось...
Никакую энергию никогда нельзя высвобождать, кроме как для созидания или творения, иначе она послужит лишь уничтожению и проявится в отсутствии вещей.
Обманщик больше всего боится земляков, а еще больше - одноклассников.
Упущения и ошибки подобны фальшивым звукам, которые копятся с появлением всё большего числа плохо настроенных музыкальных инструментов в оркестре.
Знать и потерять — это одно. Потерять до того, как узнать, — совершенно другое. Обе эти вещи ужасны, но они не равноценны.
Жар - не враг нам. В нем сгорает болезнь.
Я не знаю, что хуже, что оказалось больнее, обман или лекарство от обмана.
Time is nothing but forks and fractures. You step off the kerb a moment later. You light a cigarette for a woman in the red dress. You turn over the exam paper and see all the questions you’ve revised, or none of them. Every moment a bullet dodged, every moment an opportunity missed. A firestorm of ghost lives speeding away into the dark. “The Gun”
Некоторые генералы умеют побеждать, а некоторые — воевать.
Тогда в грёзах всё было ясно; сейчас оставалось что-то недосказанное.
Следующий, почти неизбежный источник разочарования и недоверия в нормальной любовной жизни состоит в том, что сама напряженность чувства любви оживляет все наши скрытые ожидания и надежды на счастье, спящие глубоко внутри каждого. Все наши подсознательные желания, противоречивые по природе и безграничные по содержанию, ждут своего исполнения именно в любви. Наш партнер должен быть сильным и в то же время беспомощным, вести и быть ведомым, быть аскетичным и чувственным одновременно. Он должен изнасиловать нас и остаться нежным, посвящать все свое время только нам и напряженно заниматься творческим трудом. Пока мы считаем, что он действительно может выполнить все это, он окружен ореолом сексуальной переоценки. Мы принимаем силу этой переоценки за силу нашей любви, но, на самом деле, лишь демонстрируем напряженность наших желаний, потому что сама природа этих требований делает их невыполнимыми.