- У всех в жизни хватает дерьма, Каллахан. У всех. - Он сжал мою руку, потом отпустил ее. - Твое выставлено напоказ, так что все его видят. И я тебе не завидую. Но свои проблемы есть у любого - вне зависимости от того, бросаются они в глаза или нет.
наше "общество потребления": это отказ от действительности на основе жадного и умножающегося изучения её знаков.
Мы часто слышим от других, мол: «Что это у тебя сегодня с лицом?» Но в чем тогда заключается определение «нормального лица»? Не знаю.
"The Dimitriou ladies are so interesting, don't you think? When they first arrived on the scene, I thought they were like the other boring social climbers, but I've changed my mind. I think they're going to turn Olympus itself on its head."
Народу правда нужна, а ее все хоронют, закапывают. Гутарют, что она давно уж покойница.
Но чудеса на то и придуманы, чтобы существовать только в сказках.
У меня было десять жен, суккуба, – безразлично отозвался Князь. – Одна хотела власти, вторая – денег, три других – детей, а остальные – моей смерти. Что нужно от меня тебе?
... Золушек много, так что принцев на всех не напасешься.
"Большинство сексуальных проблем в браке крайне редко бывает связано с техникой секса. Почти всегда они порождаются неудовлетворённостью эмоциональных потребностей"
– Всегда называй вещи своими именами. Страх перед именем усиливает страх перед тем, кто его носит.
"Оба его родителя пропали в море. Исчезли. Погибли. Только он осознал эти слова, как высокое существо, в фиолетовых глазах которого горели звезды, пришло и забрало его с собой. Ачак, так оно называло себя. Оно не носило маску, его кожа была такой же темной, как у самого Зимри"
Мы полагаем, что наше сердце защищено прочной клеткой ребер, а выходит, достаточно только сдавить кольца ножниц, и ребра одно за другим уступят давлению закаленной стали. Из какого же хрупкого материала мы сделаны!»
Ползучие водяные. Они были вылитые обезьяны, только в чешуе, жили в прудах и душили перепончатыми лапами всех, кого им удавалось заманить к себе.
Неотъемлемой часть сепарационной тревоги является стадия, на которой любовь и ненависть сцеплены друг с другом, но в то же время разъединены.
— Да, дети бывают достаточно жестоки. Но вечерами я все равно продолжал со всеми смотреть в небо, выбирал себе звезды и придумывал им имена. Но уже не вслух. Поэтому и забыл, наверное. Да и не важно это. Мне просто нравилось слышать голоса других детей. Так я понимал, что не один. Я почему-то очень хорошо помню, как лежал и слушал, о чем они мечтают. Это были добрые, светлые мечты. Я радовался им вместе с остальными, а потом засыпал. Главное – не остаться ночью одному, в тишине, наедине со своими мыслями.
– Шантажируешь?
– Нет. Выбираю самые действенные методы. Лучше один раз увидеть, чем тысячу раз поспорить о том, чего вообще не представляешь себе.
Память хитрая. Со временем она оставляет яркими только хорошие моменты, затемняя плохие, чтобы не раздражать нервы.
Виноватым может быть только тот, у кого, есть выбор, как действовать. Еще точнее: виноватым может быть только тот, кто не беспомощен. Вина – своего рода алиби, если уж она есть, значит о беспомощности и речи нет.
И тут неожиданно выясняется, что (с точки зрения почти любого человеческого ума) виноватый – это более сильная позиция, виноватый – более важная персона, чем беспомощный. А человеку хочется быть важной персоной, и хоть ты тресни.
- Ага, так она и ушла.
- Которая? – глаза Мейхема нехорошо сузились.
Бессовестный! Меня же теперь любопытство заест: их что, было несколько?
- Натрина, дочка оружейника, - не стал покрывать ослушницу воин. – Редкой наглости девица! Вы уехали, а она, как была с вами в последнюю ночь, так в замке и осталась. Утверждает, что вы ее замуж звали. Ходит тут госпожой, в спальне ремонт затеять пыталась, но Гери помешала. Так она ее после того оскорблять повадилась, я лично нашу девочку трижды в слезах видел. В сад уйдет и плачет тихонько.
Благоверный бросил на меня короткий извиняющийся взгляд и сквозь зубы рыкнул:
- Ну я сейчас ей устрою госпожу! – и решительно шагнул по направлению к замку, но на втором шаге Лали поймала его за рукав:
- А можно я?
- Ты?! – удивился, кажется, весь двор.
Лали выступила вперед, поправила и без того идеально сидящий дорожный костюм из облегающих, словно вторая кожа, штанов, камзола мужского кроя и удлиненной туники, задумчиво постучала каблуком сапога по камню и принялась объяснять свой порыв:
- Меня учили управлять бытом дворца и разрешать любые сложности вокруг принцессы, - с каждым словом ее голос звучал все увереннее. – Но Шани младшая, так что Шанаси мне не светил. Я смирилась. Городской дом – это и близко не дворец, так не интересно. А тут целый замок! И сразу куча проблем! Ну пожа-а-алуйста…
Пока демон подбирал отпавшую челюсть, Мея душил еле сдерживаемый хохот.
- Хорошо, руководи, - согласился он, старательно удерживая серьезный вид. – Зачем же зря такому рвению пропадать!
Шер-лаше просияла и, громко стуча каблуками, устремилась к крыльцу.
- Встретишь дворецкого и эконома, сама им объяснишь, что ты шер-лаше принцессы и со всякой ерундой теперь приставать надо к тебе, - крикнул ей вслед Мейхем, который, кажется, только рад был спихнуть на кого-то другого часть повседневных забот.
А я тихо радовалась, что не на меня.
- Пойду объясню всем, что это сиреневое бедствие здесь ненадолго, - отмер демон и заторопился вслед за Лали. – Ух, какая женщина! И вся моя!
Вооружение – вещь тонкая и небыстрая.
Знаете ли вы, где пропадает ваш кот, когда уходит из дома? На всякий
случай справьтесь у соседей из дальних домов, нет ли у них кота того же
размера и окраса. А то чего только не бывает! Нам известны два семейства,
которые, сами того не ведая, оказались совладельцами одного кота. Изменщик
жил, что называется, на два дома, непрерывно курсируя от миски к миске.
— Дядюшка! Вы подслушивали нас! — вскричал вне себя Александр.
— Да, я там за кустом сидел. Мне ведь только и дела, что за тобой бегать да подслушивать всякий вздор.
Если хотите стать наркоманкой, проституткой и просто дрянью- пройдите утром мимо бабушек на скамейке и не поздоровайтесь.
Вот, воображаю — кулак, из ниоткуда, с размаху, мне заезжает по морде, даже чувствую стук, слышу, как трещит переносица, и почему-то мне легче. После похорон, когда все вернулись в дом — ужасно, ужасно, немыслимо, — я так сжал рюмку, что она треснула у меня в кулаке. Удовлетворенный, я смотрел, как течет моя кровь, будто это кровь заклятого врага и я его от души полоснул.
Ты очень быстро усваиваешь один крайне забавный урок: люди обожают осуждать других.