"когда Гюстав Эйфель построил свою знаменитую башню ко Всемирной выставке в Париже в 1889 году, то его критики говорили, что лучший вид на Париж открывается с башни, потому что ее оттуда не видно."
Недостаток тройственного союза состоит в том, что двое могут сплотиться против одного.
Нельзя упускать случай высказаться, если это может повлиять на ход дела.
Не так страшны удары друга, как поцелуи врага.
Совесть как раз молчит. Она у него воспитанная, зараза.
- Женщине столько лет, на сколько она выглядит.
- Вас обманули, Лауринь, - хмыкнула я. - Женщине всегда восемнадцать. По крайней мере, до тех пор, пока восемнадцать не исполнится ее дочери.
Воспоминания - это такая вещь, которую невозможно контролировать, когда они опять возвращаются.
Откуда ты знаешь, что я улыбаюсь, если даже не смотришь на меня? — Я это чувствую.
Мы- вожаки - созданы для забот. Нам положено пресекать непресекаемое или, по крайней мере, сокрушаться о невозможности пресечь. Проку от этого ни малейшего. Одна головная боль.
Надо быть человеком. Куда бы ни занесла тебя жизнь, какие бы вензеля она ни выписывала, надо оставаться человеком. Иногда даже вопреки своим желаниям
Женщины как соль: с ними не сладко, но и без них невкусно будет
Есть нечто льстящее самолюбию мужчины, нечто приятно волнующее его гордость в том, чтобы стать для любимой женщины бережным хранителем и опекуном, чтобы кормить, и одевать ее, и обеспечивать всем, как Господь Бог — цветы долин.
Как только Роза научилась говорить, она стала врать.
И что за моду взяли, мужиков им не надо. А кого надо тогда?
- Тишины и спокойствия.
- В тишине и спокойствии в старости насидишься. А молодым нужно общение и потрясения. – Проворчала неугомонная бабулька. – Ничего, найдем кого-нибудь.
Костюм-футляр – мои доспехи. Каблуки – мое оружие ближнего боя.
— Что делать, Харитон?
Кот почесал за ухом и мудро смолчал. А, может, до сих пор дулся. За то, что был подвергнут грязному надругательству в виде мытья.
Нет, мытье деревенского — ну, или дачного кота — это только перевод воды. Но Алена твердо решила. Во-первых, кот, со своей стороны, так же твердо решил у нее харчеваться, и Алена даже купила ему кошачьего корма, который Харитон с аппетитом трескал. А во-вторых, он еще так же твердо решил с Аленой спать. А такого грязного кавалера пускать в постель нельзя!
Вопли Харитона слышала, наверное, вся их улица имени Мичурина. Но, надо сказать, только воплями дело и ограничилось. Когда Алена, после «купания красного коня» в красном же тазу вышла на крыльцо, там уже над забором снова торчала голова соседки. Нина Ивановна подвергла особо тщательному осмотру руки Алены и, судя по лицу, очень огорчилась отсутствию царапин на них. А вот такой у Алены кот. Умный! Громкий, но умный.
На ногах у него черные шнурованные ботинки «Доктор Мартенс», обязательный элемент экипировки первых панков, впоследствии разжалованный в дешевую обывательскую обувку.
— О боги! Мне сбегать за доктором? — Ты с ума сошел? Мы же не хотим, чтобы он умер!
– Не привышны,–говорит,–мы подарки-то принимать. Трудами кормимся.
Мужчину, как кота, нужно держать под присмотром. Вот только что он мирно дремал на диване, а в следующую секунду — р-р-раз! — и уже улизнул в форточку.
— Значит, вы учите их немногому?
— Разумеется. Излишнее учение ведет к недовольству и смуте. Мы забавляем их.
Все, что живёт на свете, имеет один смысл — смысл службы. И всякая служба имеет конец.
— С каких это пор тебе потребовались галлюциногены? — наклонился к Франческе Дон Дэнни. — Вся твоя жизнь — это сплошная галлюцинация.
— Православие головного мозга...
— Что?
— Нет, ничего. Сынок, не зря тебя назвали Людвигом, давай играй.
— Я тебя не понимаю.
— Ничего страшного, я тоже себя не понимаю.
Я вернулась в мой город,
Знакомый до слез,
До прожилок,
До детских припухших желез.Я вернулась сюда, так глотай же
Скорей
Рыбий жир Ленинградских
Ночных фонарейУзнавай же скорее декабрьский
Денек, где к зловещему дегтю
Подмешан желтокЛенинград, Ленинград!
Я ещё не хочу умирать
У меня ещё есть адреса
По которым найду голоса.Ленинград, Ленинград
Я ещё не хочу умирать,
У тебя телефонов моих номера,
Я ещё не хочу умирать.Я на лестнице чёрной живу
И в висок ударяет мне вырванный
С мясом звонок.И всю ночь на пролет
Жду гостей дорогих,
Шевеля кандалами
Цепочек дверных