Страсть - это много большее, нежели мужская плоть в женском теле. Это лишь завершение.А начинать всегда следует с начала.
— Ой, — еле слышно сказал Том. — Смотрите! Там, наверху!..
Потому что Дерево было увешано множеством тыкв, любого размера и формы, всех цветов и оттенков, от тускло золотистого до ярко оранжевого.
— Тыквенное дерево, — сказал кто то.
— Да нет, — сказал Том.
Ветер пролетел среди высоких ветвей и легонько качнул яркие украшения.
— Праздничное дерево, — сказал Том. — Дерево Всех святых.
Он нашел верное слово.
Прощай, старина. Тебе предстоит отправиться в иной мир. И наверняка в лучший, потому что никакой другой мир не может быть хуже, чем этот.
“Как знать, какие породы людей — то есть расы — существ, не похожих на нас, когда-то жили на этой планете? В прошлом, понимаете? Ведь мы этого не знаем, правда? Откуда известно, что гномы, эльфы и гоблины и все прочие не жили тут на самом деле? Не потому ли о них рассказывают легенды? Они в самом деле существовали когда-то… Ну, как мы можем знать, что их не было?”
Если ты смог заставить слушателей петь и плясать – значит ты выиграл.
Ужасно видеть лагерь, и ни одному человеку в мире не надо знать лагерей. Лагерный опыт — целиком отрицательный, до единой минуты. Человек становится только хуже. И не может быть иначе. В лагере есть много такого, чего не должен видеть человек.
Нет, отбить одним ударом горлышко одной бутылки – фокус красивый, но несложный. Просто надо знать, как ту бутылку держать, в какую точку и под каким углом наносить удар. Но сбить сразу у пяти? Да еще стоящих в ряд? Да так, чтобы они не упали? О, для этого надо обладать уникальным глазомером, молниеносным, можно сказать идеальным ударом, железной рукой и стальным хладнокровием! И бутылками, внизу горлышка которых после нехитрой обработки появляется трещина. Тут самое главное, чтобы те горлышки от сквозняка не отвалились.
- Христос воскресе.
- Знаю, уж неделю как. Надо думать, с тех пор ничего не изменилось.
- Хорошие вести не стареют, - сдержанно отвечал отец Бернард...
Искусство безнравственно лишь тогда, когда им занимаются дилетанты.
Доброе сердце - продукт скоропортящийся. Его надо хранить в холоде.
Наркотики можно употреблять ради подтверждения радости жизни либо чтобы убежать от ее ужасов.
- скольких людей надо убить, чтобы продвинуться на дюйм вперед?
- а скольких убивают, вообще оставаясь на месте?
С возвратом к холостяцкой жизни получаешь, кроме всего прочего, и такое преимущество, как выигрыш во времени. Быстрее ходишь, быстрее добираешься до дому и выпиваешь банку пива, быстрее съедаешь ужин. Секс в режиме самообслуживания тоже заканчивается быстрее. Высвобождается уйма времени — для одиночества.
Марксизм всегда «спасал» свои в высшей степени невероятные гипотезы с помощью веры в утопический конечный рай.
Ты как солнце: светишь тем, кто далеко, и обжигаешь тех, кто осмеливается приблизиться.
За любой комфорт нужно расплачиваться. Положение домашнего животного влечёт за собой положение убойного скота.
Время не притупляет ничего. Ни смерть, ни потерю...
Умными мы считаем людей, которые говорят то, что мы хотим от них слышать.
Знаешь, по-моему, бытующее романтическое представление о Голливуде - не более чем миф, взлелеянный для того, чтобы чарующая сила кинематографа заставляла людей толпиться у билетных касс.
Вещество тишины – ничто. Она – само отсутствие. У нее нет глаз, однако она зряча. Она не имеет ни фронта, ни тыла, однако может повернуться спиной. Она – само беззвучие и бесформенность. Кроме того, она безвременье, потому что настенные часы формируют время тиканьем и боем. Если их не завести, наступит тишина.
Вам следует видеть город душ людских, а не доску игральную. Следует видеть людей, а не насекомых. Вы молоды, и заблуждения ваши – от свойственного молодости высокомерия. Вы считаете, что души других людей не имеют значения, потому что не способны поверить в свою.
Влюблённые живут друг у друга в умах.
Любопытную одноглазую девочку больше не интересует, кто живет в скворечнике.
Больше всего люди интересуются тем, что их совершенно не касается.
Пока никто, кроме тебя самого, не знает о случившийся беде, то и беды этой для мира почти не существует. Но признание овеществит её, мигом отыщем выемку в мироздании, куда эта самая беда встанет, как влитая, чтобы превратиться во что-то незыблемое и свершенное.
Больше всего беспокоило его лицо старого священника, изборожденное во всех направлениях морщинами, складками и мелкими шрамами, придававшими ему жесткое, суровое и одновременно измученное выражение; это лицо напомнило Куарту сделанные с самолета фотографии пустынь, на которых видны следы разрушения, трещины земной коры, глубокие русла исчезнувших рек, прорубленные временем в земле и камне. А ещё были глаза: темные, мужицкие, глубоко сидящие в глазницах и смотрящие оттуда на мир безо всякой симпатии.