Волан-де-Морт занес палочку, и прежде чем Гарри успел что-либо сообразить, его снова настигло заклятие Круциатус. Боль была настолько сильна, что, казалось, заслонила собой весь мир, так что он не мог даже понять, где он... раскаленные добела ножи пронзали каждый сантиметр кожи, голова готова была разлететься на куски от боли; он кричал так громко, как никогда в жизни...
День за днём – это всё, что у нас есть.
— Слабый лидер жертвует другими, чтобы спасти себя. Сильный лидер рискует собой, чтобы спасти других.
Когда старые религии не работают, человек создаёт новые.
Никто не знает каково это – соответствовать идеалу ГЕНИЯ.
Мужчины не любят воспитательных мероприятий. Они не хотят становиться лучше. Их вообще всё устраивает. Меж тем розги и электрошок из кого угодно могли бы создать яркую индивидуальность.
Я не раз замечал, что именно вещи, едва замеченные днем, мысли, не доведенные до ясности, слова, сказанные без души и оставленные без внимания, возвращаются ночью, облеченные в плоть и кровь, и становятся темами сновидений, как бы в возмещение за дневное к ним пренебрежение
Подтверждая заявление наемника, в начале узкого переулка из воздуха нарисовался мужчина.
Я невольно вздрогнула и услышала пару неприличных слов от своего незримого наставника. Вот только до сознания его пожелания не дошли, ибо я смотрела на потрясающего красавца. В неверном свете черты лица Орта были размыты, но я не сомневалась в их притягательности, потому что у человека с божественной идеальной фигурой и плавными, как у хищника, движениями иначе быть не могло.
«Хватит пускать слюни!» — распалялся законный хозяин тела.
«Ты почему не предупредил, что он красавчик? — возмутилась я в ответ. — Я бы подготовилась!»
«Ресницы бы подкрасила?» — язвительно заметил Сур.
Мысленно зарычала.
Видно, Этта хорошо знала, что мелкие чувственные радости иной раз бывали наилучшим лекарством против самого глубокого страдания духа.
Я был еще слишком мал, чтобы понять, что по большому счету никто не подарок, да я и сам не подарок.
До чего же горе – лукавая штука, как быстро оно на ногу! Как оно похоже на кислоту, как глубоко проникает, совершая свою разъедающую работу!
- Какого чёрта ты сюда приехал?! – вновь вызверилась я на супруга. – Жить так сильно надоело? Не мог придумать более простого способа для самоубийства?
- Ну, должен же я был навестить дорогую жену, раз она от меня уехала, практически не попрощавшись, - заметил он.
- Навестил? Теперь убирайся.
- Неужели даже чаю не попьём?
- Можем попить, - кивнула я. – Ты что к чаю предпочитаешь: ложные опята, мышьяк или нечто более экзотическое?
…Голод несовместим ни с какой действительностью, ни с какой сытой жизнью. Они не могут существовать рядом. Одно из двух должно быть миражом: либо голод, либо сытая жизнь. Я думаю, что подлинная жизнь — это голод, все остальное мираж. В голод люди показали себя, обнажились, освободились от всяческой мишуры: одни оказались замечательные, беспримерные герои, другие — злодеи, мерзавцы, убийцы, людоеды. Середины не было. Все было настоящее. Разверзлись небеса, и в небесах был виден Бог. Его ясно видели хорошие. Совершались чудеса.
Бог произнес: «Поелику ты не холоден и не горяч, изблюю тебя из уст моих» (кажется, так в Апокалипсисе).
Человеческий мозг умирал последним. Когда переставали действовать руки и ноги, пальцы не застегивали пуговицы, не было сил закрыть рот, кожа темнела и обтягивала зубы и на лице ясно проступал череп с обнажающимися, смеющимися зубами, мозг продолжал работать. Люди писали дневники, философские сочинения, научные работы, искренне, «от души» мыслили, проявляли необыкновенную твердость, не уступая давлению, не поддаваясь суете и тщеславию.
Художник Чупятов и его жена умерли от голода. Умирая, он рисовал, писал картины. Когда не хватило холста, он писал на фанере и на картоне. Он был «левый» художник, из старинной аристократической семьи, его знали Аничковы. Аничковы передали нам два его наброска, написанные перед смертью: красноликий апокалипсический ангел, полный спокойного гнева на мерзость злых, и Спаситель — в его облике что-то от ленинградских большелобых дистрофиков. Лучшая его картина осталась у Аничковых: темный ленинградский двор колодцем, вниз уходят темные окна, ни единого огня в них нет; смерть там победила жизнь; хотя жизнь, возможно, и жива еще, но у нее нет силы зажечь коптилку. Над двором на фоне темного ночного неба — покров Богоматери. Богоматерь наклонила голову, с ужасом смотрит вниз, как бы видя все, что происходит в темных ленинградских квартирах, и распростерла ризы; на ризах — изображение древнерусского храма (может быть, это храм Покрова-на-Нерли — первого Покровского храма).
Надо, чтобы эта картина не пропала. Душа блокады в ней отражена больше, чем где бы то ни было…
Прошу засвидетельствовать этот брак. Раз не сбежала, то согласна! Раз не связан, то согласен! Объявляю вас мужем и женой! — произнес жрец. И почему-то посмотрел наверх. Книга с грохотом захлопнулась. — Все
- Как хорошо, – сказала она басом. – Как прекрасна жизнь, девочки. А вы от молодости и неопытности смеете этого не замечать и страдать какие-то глупые страдания!
В этот момент в комнату вихрем ворвалась Мелена, с размаху шлепнулась на кровать, бесцеремонно сцапала со столика ароматное наливное яблоко и откусила.
- Вика! Там принц с башни прыгать собирается. Пойдем смотреть!
- Очень приятное зрелище - мозги по асфальту.
- Где ты там асфальт видела?
- Неважно. Это всего лишь фигура речи. Думаешь, кровь на асфальте менее красная, чем на песке?
- Фи. Какая ты скучная! - по-кошачьи фыркнула Мелена.
Скрой свои слова, родная, будь отныне как немая. Не карай и не спасай, часа правды ожидай. Дар твой будет запечатан, за семью замками спрятан. Не ищи к нему ключи — выживай, учись, молчи.
«...но я дала себе обещание молчать, и молчала. Секунд пять.»
-Не торопись, а то успеешь..
Человеческая жизнь обладает абсолютной ценностью - отрицать этого нельзя. - А я отрицаю, - заявил я.
– Думаю, поцелуй меня примирит с дыркой в груди.
– Дырка в груди от поцелуев не проходит.
– Это будет целительский поцелуй. Ранозаживляющий.
– Таких поцелуев не бывает.
– А мы проверим.
Кое о чем – например, о первой любви и собственных литературно-критических обзорах – женщине в зрелые лета лучше не вспоминать в подробностях.
Каждое утро — шок возвращения в рассеченную душу.
Человеческое общение так высоко ценилось в прошлом лишь потому, что чтение было уделом немногих, а книги редкостью и их было трудно выпускать в большом количестве. По мере того как чтение будет распространяться, все большее число людей осознает, что книги дадут им все удовольствия человеческого общения без его невыносимой скуки. Сегодня люди в поисках удовольствий, естественно, стремятся собираться большими толпами и производить как можно больше шума. В будущем естественным станет стремление к уединению и тишине. Надлежащий способ изучения человечества — это чтение.
— «Жизнь», — писал мне один из моих друзей, — «есть игра на скрипке, где ты учишься играть на публике в процессе исполнения».