Слышала я, конечно, поговорку о том, что смех продлевает жизнь, но никогда эта фраза не воспринималась столь буквально.
Безумства не должны длиться долго, как, впрочем, и благоразумие, — иначе они теряют свою прелесть.
Из всех слов, вошедших за последнее время в моду, слово "резолюция" он ненавидел всего сильнее; может быть, потому, что стоило только заменить в нем одну маленькую буковку другой, и оно превращалось в ненавистнейшее ему слово "революция". Это последнее он искоренял всячески. В его лексиконе, домашнем и служебном, оно не встречалось; и если в докладе кого-нибудь из подчиненных ему попадалось обозначение "революционный агитатор", относящееся к активному социал-демократу, он зачеркивал это слово и красными чернилами надписывал "подозрительный субъект".
...и всё тело Гериона согнулось в дугу плача - направленную к неправильной любви, которая знакома всем людям.
... что труднее всего достается, того больше всего и хочется
Как забавно порой складывается жизнь? Ещё месяц назад, какой-то жалкий месяц, я готова была принять свою судьбу и просто умереть. По одной простой причине – я понимала бесполезность собственного существования. Я жила, дышала, ела, тренировалась с Рэби, но я знала, что никогда не смогу обрести себя так, как это возможно для эвейя. Я была лишь телом, которому был отмерен небольшой срок. Бесполезным, слабым существом, неспособным ни на что, кроме как закончить своё существование достойно. Это было так. Я знаю. Было ли мне больно от этого? Проще сказать, я не знала, как бывает, когда не больно. И сейчас, главная причина, почему я скатилась в ту бездонную яму лежит передо мной. Должна ли я просто встать и уйти, когда почувствовала, какой может быть жизнь? Я не могла согласиться с этим. Моя ярость лишь стала сильнее. От каждого её слова, каждого поступка, я готова была забыть обо всём, лишь бы она получила то, что заслужила за то, что сделала со мной.
—А люди? — спросил Гомбо. — Сэр Фердинандо и все остальные — они интересные? Были в вашем роду какие-нибудь преступления или трагедии?
—Дайте-ка подумать. — Генри Уимбуш глубокомысленно потер подбородок. — Могу лишь сказать о двух самоубийствах, одной насильственной смерти, четырех или, возможно, пяти разбитых сердцах и нескольких пятнах на фамильной репутации, оставленных мезальянсами, совращениями, внебрачными детьми и тому подобным. Нет, в целом это мирная и не насыщенная событиями хроника.
— Вы, очевидно, молитесь фактам, — съязвил доктор Гаммерфилд. — Нет бога, кроме факта,
Можно ли сказать, что история про улицу – это история про смерть? Нельзя так сказать – в противном случае получалось бы, что жизнь есть смерть, а это позиция лохов и спекулянтов. Не будем же такими, пожалуйста, спасибо!
У нас женщины делают, что хотят. мы преклоняемся перед ними, а если они делаются невыносимыми, то убиваем старух в поучение молодым, чтобы доказать, что мы - сильнее их. Моя бедная жена была убита три года тому назад. Это очень печально, но сказать правду, сын мой, моя жизнь стала лучше с тех пор!
О, как она выражалась! Это были исключительно цензурные слова, но собранные во едино, производили ошеломляющее впечатление.
— Не знаю, право… Никак не могу сказать. Трудно женщине говорить о своих чувствах на языке, который создали главным образом мужчины для выражения своих чувств. Я поступила с вами легкомысленно, непростительно, очень дурно. Всю жизнь буду об этом сожалеть.
– Я редко страдаю от бессонницы, а тут, как назло, явилась не вовремя.
– Для плохих вещей нет удобного времени.
«Факты, как бывает часто, опровергают теорию.»
Ибо что такое доброта, как не утешение там, где никто не должен?
- Ты совратишь и святого! - Демонов не совращают.
Какие мы дети! Как много для нас значит один взгляд! Какие же мы дети!
Недра земли, как и сама земля, принадлежат всему народу, а различные Компании безраздельно пользуются ими только благодаря гнусной привилегии...
-Таковы все женщины, - заметил Дон Кихот. - Отличительное свойство их натуры - презирать тех, кто их любит, и любить тех, кто их презирает.
...Против хандры нет средства лучше, чем часок-другой отчаянных усилий.
Торжественное зрелище марширующих колонн вызывало двоякие чувства.
Да, парад. Да, красиво. Места — зашибись, рядом — весь цвет империи, кругом камеры, трансляция идет в прямой эфир. Из непонятно откуда взявшегося духа противоречия страшно захотелось поковырять в носу, причем не просто смахнуть козявку, а засунуть в нос полпальца и смачно попытаться достать до мозга. Понятно, что ничего такого не сделал, но от невозможности этого действия хотелось еще сильнее.
Нельзя брать прошлое с собой. И нельзя оглядываться, это утомляет и ведет к гибели.
Да, мы ссорились, да, она бывала прегадкой, да, она чинила мне всякие препятствия, но невзирая на ее гримасы, невзирая на грубость жизни, опасность, ужасную безнадежность, я все-таки жил на самой глубине избранного мной рая — рая, небеса которого рдели как адское пламя, — но все-таки рая.
Делом подлинной мифологии и волшебной сказки является раскрытие особых опасностей и методов преодоления темного внутреннего пути от трагедии к комедии. Потому происшествия в них фантастичны и «нереальны»: они олицетворяют психологические, а не физические свершения. Даже если легенда связана с реальным историческим лицом, обстоятельства его побед представляются не в житейских формах, а в образах сновидения, ибо смысл заключен не в том, что некто совершил на земле, а в том, что, прежде чем этот некто смог совершить что-либо на земле, иной, более важной, первичной его составляющей пришлось перенестись в лабиринт, известный и посещаемый каждым из нас в сновидениях.
Тот, кому от природы дано якшаться с искусителем, всегда не в ладу с людскими чувствами, его всегда подмывает смеяться, когда другие плачут, и плакать, когда они смеются.