Словом, я занимаюсь своим ремеслом. Я не испытываю ничего, кроме физического удовольствия от насыщенных смыслом, самодовлеющих действий. У меня нет ни ощущения великой опасности (снаряжаясь в полет, я волновался куда сильнее), ни такого чувства, будто я исполняю великий долг. Битва между Западом и нацизмом сводится сейчас, в пределах моих действий, к управлению рукоятками, рычагами и краниками. Так и должно быть. Любовь ризничего к Богу сводится к любви зажигать свечи. Ризничий размеренным шагом ходит по церкви, которой он не замечает, и доволен, что канделябры у него расцветают один за другим. Когда все свечи зажжены, он потирает руки. Он гордится собой
Не умер ли Бог? — начал он. — Извечный вопрос. Однажды, услышав его, я рассмеялся и ответил: нет, не умер, просто задремал под вашу пустую болтовню.
У тайн есть особенность - их невозможно хранить, если не поделиться ими по крайней мере еще с одним человеком.
Все это казалось мне лишенным всякого смысла, потому что в космосе небо всегда черное, на Луне нет звуков, и все это – чужой мир, где никогда не почувствуешь себя дома. Я знал, что Робби ответит на это. Он скажет, что под мерзлыми кратерами и зыбучими песками прячется теплое, податливое сердце.
Он испытал странную усталость и растерянность при мысли о том, что женщина, выбранная им впервые в жизни, дрейфует в стоячей гонконгской воде в отражении тусклых огней и что ради этого мгновения он прошел по морю 1600 миль.
— Послушайте, этот человек — мой бывший муж, и он мертв.
— Н-да. Я вот своей бывшей просто отдал дом и бизнес, но так и впрямь дешевле.
Пожалуй, лучше обходиться вовсе без чего-то, чем надеяться иногда это получать.
Подозрения в ответ порождают подозрения.
Громко кричишь, потому что язык твой неубедителен и ты хочешь перекрыть голоса других.
В старину горцы применяли особо жестокое наказание: провинившегося раздевали, привязывали на ночь к столбу и оставляли на съедение комарам. Каждый комариный укус лишает человека примерно одной десятимиллионной литра крови, так что даже после десяти тысяч укусов умереть от потери крови нереально, зато у жертвы якобы высоки шансы сойти с ума. Любой, кто хоть раз на несколько минут попадал под атаку комаров, особенно когда они лезут в глаза и в нос, прекрасно это поймет.
– Данила, – ... окликнул Лисица.
– Чего тебе еще? – раздраженно обернулся сотник.
– Змея мне приснилась черная, подколодная… к чему бы это?
– Это теща, женишься скоро! – обрадовал колдун
Единственная смертельная опасность для души – слишком долго оставаться без нее.
Иногда же огр утаскивал в хмарь ребёнка. В те времена приходилось философски относиться к подобным бесчинствам.
Рауль неодобрительно покачал головой. - Она человек, Чарли, а не почасовик.
я только сейчас понимаю, что я к тебе прикован цепями. Словно пёс...
— Я смогу взять еще? — спросил Джо. — Когда этот кончится? — Конечно. Если вам удалось вызвать меня один раз, думаю, вы сумеете сделать это и еще. Точно так же.
То, что сходит человеку в молодости, отталкивает от него под старость.
"Молчи, баба! – с сердцем сказал Данило. – С вами кто свяжется, сам станет бабой".
Любовь — это миг, когда сердце готово разорваться.
В экзистенции обрисовалась тенденция к ухудшению жизненных кондиций, или, попросту сказать, дела были хреновей некуда.
В дороге удивительно хорошо жрется. Стрэнжырз инзынайт
Как необычна судьба гения в этом мире! Живым всегда избегают воздавать должное. И только после смерти, стирающей все то, что зависит от обстоятельств банальной повседневности, только тогда величие самых великих предстает в истинном свете.
– Но что же тогда страшит тебя?
– Клетка! - порывисто ответила она. - Не хочу сидеть в клетке всю жизнь, пока старость не отнимет у меня всякую надежду совершить подвиг!
Оказывается, существует журнал «Самоубийца», рассчитанный на тех, кто надумал покончить с собой. Никогда о таком не слышала, но он однако существует, и главный редактор только что умер (surprise!), и не возьмусь ли я возглавить журнал? Они там измучились, жуткая текучка кадров, состав редколлегии постоянно меняется.
Леонардо говорит, что он охотно готов жертвовать даже признанною красотою, как только она хотя бы в малейшей степени делается помехой ясности, — эти слова раскрывают нам самую душу классического искусства. По признанию Леонардо, нет более красивой зелени, чем зелень залитой солнцем листвы, но в то же время он предостерегает писать красками подобные вещи, потому что при этом легко возникают сбивающие с толку тени, и ясность формы помрачается. (С. 235)