Если у вас паранойя, то это еще не значит, что за вами никто не следит
Кто взирает на мир глазами Врага, желая того или не желая, видит всё искажённым.
– Под землей особо нечем заняться, кроме как тренироваться.
– Я могу придумать более интересные способы провести время.
– Что за грязные намеки?
– Мысли у тебя грязные! Я намекал на головоломки и чтение поучительных текстов.
Я подумала, что нужно просто изменить свое восприятие этой ситуации, снизить важность, как сказал бы Исинхай.
Терпение - оружие не менее опасное, чем остро отточенный меч.
Помните, что только вы контролируете свою судьбу. Никто другой.
“Кино — коллективное переживание в одном темном помещении, вместе с незнакомцами, которые чувствуют то же, что и ты”
— Да, Бритта понесла свое наказание, теперь наш черед.Старуха хотела этим сказать, что они будут готовы оказать господину депутату любую услугу в благодарность за то, что он развязал им руки. Но Ингмар иначе понял эти слова. Он вздрогнул, словно проснувшись ото сна. «Что сказал бы на это отец? — подумал он. — Если бы я все рассказал ему, что бы он ответил? — „Не думай, что тебе позволено насмехаться над справедливостью Божией, — сказал бы отец. — Не думай, что он оставит безнаказанным, если ты взвалишь на одну Бритту всю ответственность. Если отец отталкивает ее, чтобы сделать тебе приятное и занимать у тебя деньги, то ты-то должен следовать Божьему пути, Ингмар Ингмарсон-младший“.
Мелиса понимала, что с ней происходит. Она тоже пережила период, когда казалось, что вокруг одни враги, и чем сильнее человек старается произвести хорошее впечатление, тем больше мерзостей у него за душой. Но однажды Лиса Стау разорвала порочный круг и начала радоваться каждому не-злодею, которых, как ни странно, в мире было предостаточно.
«Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше»
— Страшная женщина, — пискнула Гермиона. — Страшная. Я как раз говорила Рону перед твоим приходом — надо с этим что-то делать.
— Я предложил яд, — угрюмо сказал Рон.
Он всю ночь не мог заснуть, при зажженном свете ворочался на диване, вставал, снова ходил, дышал на прохладе около окна, приоткрытого в потемки сада, принимал валерьяновые капли и вновь ложился с давящим комком в горле, вспоминая фразу одного знакомого пожилого художника, сказанную ему в дни утраты сына: когда мы умрем, мы будем ходить, двигаться друг возле друга, но мимо, все мимо живых, никогда не встречаясь, не узнавая их, не видя один другого — по иной синусоиде времени.
Последний же враг истребится — смерть.
…наш мир существует благодаря историям.
Тело запоздало дёрнулось в сторону, но отчаянная попытка бегства была мгновенно пресечена.
– Не делай резких движений, моя маленькая Видящая, – рука мужчины с полупрозрачными когтями стальным капканом сжалась на моём запястье.
– Я… я закричу! – прохрипела я.
Хаос сухо, со скрежетом рассмеялся и кивнул на Себастьяна, стоящего метрах в десяти от нас.
– Надеешься, что Верховный услышит? Зря. Я очень долго готовился к этому выходу. Вокруг меня сфера отчуждённости, построенная на крови нивергатов, если ты знаешь, кто это такие, моя сладкая.
Меня передёрнуло. Перед глазами мигом встал изувеченный труп с фотографии Андре.
Представляете, держите вы в руках тридцатый айфон, а на крышке у него надпись: «Сделано на Марсе».
старый анекдот ещё из той, прошлой жизни: «Чтобы узнать, сколько у тебя родственников, надо купить квартиру в Москве»
Краденая-то любовь хоть и сладка, да под конец горькой полынью оборачивается.
Доехал Иван Царевич до камня на распутье , а там надпись : "Поедешь налево - убью. Твоя Василиса.
– У тех, кто берёт на себя ответственность за судьбы других, всегда неизмеримо больше обязанностей, чем у тех, кто живёт в своё удовольствие, – вздохнула тень.
— Хотел спросить… Чего ты хочешь, Ева? Ты сама? А еще… — он запнулся, разозлился, огненные рисунки потемнели до черноты. — А еще... хочешь ли ты быть со мной. И стать… моей женой. Когда-нибудь… Может быть. Я подожду, если тебе нужно время. Потому что без тебя не могу. Жить не могу. Совсем. Но если ты… если прогонишь, уйду. Навсегда.
Я молчала. Не от того, что мне нечего было сказать, а просто, кажется, онемела от тех чувств, что бурлили во мне. Линтар сглотнул, качнулся ко мне, словно хотел схватить, но не стал и снова замер, всматриваясь в глаза. И смотрел при этом так растерянно, что мне захотелось одновременно и плакать и смеяться. Все же, растерянность и этот просительный тон не так вязались с огненным арманцем…
— Ева, скажи хоть что-нибудь!
— Я никогда не видела летающих статуй, — пискнула я. Линтар склонил голову, рассматривая меня.
— Так что ты мне ответишь, дикарка? — его шепот светился солнечным лучом и мягко обнимал лунным светом. Я чуть шевельнулась, совсем забыв про свой альбом, и он вывалился из-под моего локтя. Ойкнув, я присела одновременно с арманцем и замерла, чувствуя, как лицо заливает краска. Потому что мои рисунки разлетелись по каменной брусчатке, и с десятков листов смотрело одно лицо. А оригинал застыл, рассматривая свои многочисленные портреты.
Очень медленно Линтар поднял на меня взгляд и потянул к себе. Его губы застыли около моих губ.
— Это значит «да»? — шепнул он.
— Да…
Иногда неприятности случаются удивительно к месту.
- Мне чаще приходит в голову мысль о том, что выжил я зря, - пробормотал он. - Сначала этот долг жизни вам. Как он меня гнетёт, вы не представляете. Потом князь Радомиров, ваш супруг, который унизил, отказавшись вызвать меня на дуэль. Это такое унижение! Зачем мне такая жизнь...
- Послушайте меня внимательно, любезный Михаил Олегович. Самое ценное, что есть, - это человеческая жизнь. Биение сердца, яркость глаз, смех ребёнка... Жизнью иной раз приходится жертвовать - вспомним пример гибели моей семьи... Все остальные нехотения жить - глупости. И праздность. И за сочувствием о том, что вы героически не лишились жизни... Это, знаете ли, не ко мне. Мне как-то пришлось закрыть глаза ребёнку, которому я не смогла помочь. А потом выйти к его родителям и сообщить о том, что их мальчик умер... Поэтому...
Никогда нельзя подносить свое сердце на серебрянном подносе.
Но у меня было чувство, что если я еще останусь в Витебске, то обрасту шерстью и мхом.
Я бродил по улицам, искал чего-то и молился:
«Господи, Ты, что прячешься в облаках или за домом сапожника, сделай так, чтобы проявилась моя душа, бедная душа заикающегося мальчишки. Яви мне мой путь. Я не хочу быть похожим на других, я хочу видеть мир по-своему».
И в ответ город лопался, как скрипичная струна, а люди, покинув обычные места, принимались ходить над землей. Мои знакомые присаживались отдохнуть на кровли.
Краски смешиваются, превращаются в вино, и оно пенится на моих холстах.
Мне хорошо с вами. Но... что вы слышали о традициях, об Эксе, о художнике с отрезанным ухом, о кубах и квадратах, о Париже?