Понятно, что нихрена не понятно. Чувствуя себя тупым неотесанным чурбаном, я вдумчиво изучил пару статей о культурологии и торопливо закрыл все вкладки.
Она - культуролог. КУЛЬТУРОЛОГ, ТВОЮ МАТЬ! О чем с ней говорить?!
на самом-то деле
всё было совсем не так —
на прошлой неделе
я понял, что это знак.я вышел из дома,
закрыв за собою дверь.
я спрятал в укромном
месте ключи. теперьих только случайно
можно найти. и то,
что делать с ключами,
не знает никто, никто.
мудрецы говорят, что невозможно взлететь ввысь, если ты не внизу.
Меня смущало необычное употребление слова «гламур». Как правило, люди употребляют его в смысле «очарование», «шарм», «шик», что ко мне относиться никак не могло. Миссис Куайль объяснила, что это старинное слово, перекочевавшее в английский язык из шотландского и давно утратившее первоначальный смысл. Изначально словом «гламур», точнее сказать, «гламмер» называли особые «чары», колдовское заклятие. Когда молодой шотландец влюблялся, он шел к старой деревенской колдунье, и та за плату могла наложить заклятие невидимости на его избранницу, чтобы оградить ее от ухаживаний других мужчин. Оказавшись под гламмером, девушка становилась гламурной - невидимой для назойливых глаз.
Как все может быть хорошо, если я даже не знаю, как меня зовут?
– Я думаю… – Она запнулась, вдруг сообразив, что на самом деле задавала вопрос, хотя и безотчётно. – Я просто выбрала три картинки, потому что… Понимаете, я думала о мистере де Рёйтере… Я поставила стрелки на змею, на тигель и на улей – спросить, как у него идёт разведка, и…
– Почему эти три символа?
– Я подумала, змея – это хитрость, она нужна разведчику, а тигель может означать, ну, знание, ты его как бы выпариваешь, а улей – трудолюбие, потому что пчёлы всё время трудятся; так что из труда и хитрости получается знание, и это как раз дело разведчика. Я поставила на них и придумала в голове вопрос, а стрелка остановилась на смерти…
- Пожалуй, я переоденусь в туалете. Негоже молодым до свадьбы друг перед другом оголяться. Как бы твои родные чего позорного о нас не удумали.
- Я зайду за тобой, - смеётся он мне вслед.
- Ага. Я буду ждать тебя. Там же. В туалете.
«Когда разрушена плоть, разрушена и душа», – удовлетворённо сказал Глаэдр.
«Но ведь животное – это не личность», – запротестовал Эрагон.
«Неужели после стольких уроков медитации ты всё ещё веришь, что кто-то из нас, так называемых мыслящих существ, так уж сильно отличается от древесной крысы? Что мы одарены неким чудесным свойством, которого лишены прочие существа?»
У красивых девушек это частенько случается. Есть прилипалы, есть завистницы, а вот подруг - нет.
Самый универсальный грех — прелюбодеяние. Он включает в себя все остальные грехи.
— Какой у вас красивый стол, Артемис. Новый? «…новый письменный стол привезли вчера, а она вот так взяла и внаглую заняла его…» Он помнит все. До последнего слова. О Боже. Что же, мать твою, я еще наговорила?
Без гена timan в теле мухи будет отсутствовать сердце.
Не знаю, поменялось ли что-то во мне, как в Платоне. Но я точно поняла одну вещь - если сердце подсказывает, делай! А результаты могут быть самыми замечательными
Он рассуждал так: если кто-нибудь убьет моего ребенка — я убью его собственными руками. Достоевский много писал о прощении, милосердии. И это правильно. Со стороны общества — безусловно. Но я, как отец убитого ребенка, имею полное моральное право лишить жизни того, кто это сделал. А то, что общество потом упечет меня за это лет на восемь в тюрьму, — уже другой вопрос.
— Необычный вкус. Словно чистая магия. Что в нём?
— Щепотка откровенности, ложечка терпких воспоминаний, капля заглушки для тоски, горстка доверия и пригоршня заплаток для сердечных ран.
-Дорога в ад вымощена именно благими намерениями.
Писать совсем не легко и это далеко не всегда удовольствие. Это тяжелый и одинокий труд, и слова редко льются рекой.
Воцарись вокруг полный и абсолютный хаос, этот человек стоял бы в самую грозу на вершине холма, одетый в мокрую медную кольчугу, и орал "Все боги - сволочи!".
Наконец-то один! Лишь иногда с улицы доносится шум запоздалых усталых фиакров. Впереди несколько часов тишины, если не покоя. Наконец-то! Тирания человеческих лиц отступила, и я могу страдать только из-за самого себя.
Вместо "у меня нет работы" думать: "отлично, завтра я совершенно свободен", вместо "у меня нет денег" - "даже интересно, как мои ангелы-хранители будут выкручиваться на этот раз", вместо "ой, что теперь со мной будет" - "похоже, я обеспечил себе интересную жизнь на ближайшие годы" - и так далее. И, сама понимаешь, как только человеку удается изменить взгляд на обстоятельства, обстоятельства тоже начинают меняться, как бы сами собой - и работа находится, и деньги, соответственно, появляются, и новые приятели наперебой зовут пожить в их просторных квартирах с балованными котами, пока хозяева мотаются по свету.
Мис сказал, что в прежние времена мэра обычно выбирали, а если что не так, то и смещали, а единственная вещь, принадлежащая человеку по праву рождения, – это врожденное слабоумие.
Этих стонов о гибели культуры я в то время наслушался уже предостаточно. И не только наслушался, но и начитался. Сколько их было тогда — этих лицемерных воплей о том, что великая наша культура погибает — и вот-вот погибнет совсем — от того, что лишилась опеки государства, и от еще большей беды, имя которой — коммерциализация.
Поскольку в основном эти вопли исходили от тех писателей, о которых еще в советские времена кем-то метко было сказано, что писателями они могут быть только при поддержке армии и флота (я бы добавил: и еще одной мощной конторы), я ринулся в бой: написал несколько статей, в которых доказывал, что никакая гибель нашей культуре не грозит, напротив, культура наша переживает сейчас подлинный расцвет: к читателю пришли наконец романы, повести, стихи, поэмы, философские труды, долгие годы прятавшиеся от него за семью замками во всевозможных спецхранах. И коммерциализация (то есть кооперативные и частные книгоиздательства) никакой бедой нашей культуре не грозит. И слава Богу, что у государства нет больше ни сил, ни средств, ни, кажется, даже желания патронировать и опекать культуру. От этой опеки, которая не отделима от стремления поруководить писателями, художниками и поэтами, культуре один только вред — именно отсюда грозит ей настоящая гибель, о чем мы, увы, хорошо знаем по нашему печальному опыту.
— Почему когда-нибудь? — спросила она. — Если вам так грустно, почему бы не поплавать прямо сейчас?
— В рабочее время? — удивился Мелч.
— Но ведь вам теперь все равно нечего делать, правда? — сказала Фрэнсин.
— Нечего, — согласился Мелч.
— Тогда вперед, — сказала Фрэнсин.
— У меня нет плавок, — возразил Мелч.
— И не нужно, — сказала Фрэнсин. — Плавайте голышом. Я не буду подглядывать, мистер Рохлер. Останусь здесь. Вам понравится, мистер Рохлер. — Фрэнсин теперь демонстрировала Мелчу новые качества своего характера, о которых он еще не догадывался. Силу и твердость. — А может, вам не стоит плавать, мистер Рохлер, — саркастически прибавила она. — Может, вам так нравится быть несчастным, что вы ничего не станете менять.
Не позволяйте календарю вас обмануть. В году лишь столько дней, сколько вы проводите с пользой. Одни весь год занимаются тем, на что хватило бы и недели. Другие за неделю справляются с делами, которые стоят целого года. (Чарльз Ричардс)
Есть, что вспомнить, но маме нечего рассказать