Она ткнула пальцем в капкейк у него на груди.
– Симпатичный фартучек.
– А то! – ухмыльнулся Блейк. – Только очень уверенный в себе мужчина может носить розовый кекс на груди!
– И с каких это пор ты разбираешься в женском белье? – я вздернула подбородок, уперла руки в бока и пошла на него, как бык – на тореро.
– Да что тут разбираться? – Ивар скорчил загадочную гримасу.
– Ты уже покупал кому-то белье? – догадалась я. – И кто она? Ты всех своих женщин так балуешь? Сколько их было? Ты же сам говорил, что у тебя в городе много подружек.
Разозлившись, я толкнула его в грудь рукой. Ивар шутливо охнул и по инерции отступил на шаг.
– Отвечай сейчас же! – рявкнула я. – Или, клянусь, я эти трусы тебе на голову надену!
Он рассмеялся.
– Тише, охотница, тише, – Ивар схватил меня за плечи, чтобы удержать на месте. – Я просто выбирал на свой вкус разные симпатичные вещички. Которые хотел бы видеть на тебе, – в его глазах сверкнул ироничный огонек. – А с размером тебе уже помогут определиться. Хотя… у тебя полноценная "троечка" на взгляд и ощупь.
Я скорчила ему убийственную гримасу.
– И кому еще ты размер груди на глаз определял?
– Да никому, никому! – Он с трудом сдерживал смех.
– Если я узнаю, что у тебя есть любовница…
– Никого нет, только ты, Кира. Только ты!
– Но кому-то ты ведь покупал белье!
– Триста лет назад. Я уже ее и не помню, – Ивар сделал очень честное лицо. Пожалуй, даже слишком честное…
– Ты сказал "ее", как будто точно помнишь, кто это!
– Нет, клянусь, не помню. Клянусь!
Я мстительно прищурилась, а потом прошептала:
– Узнаю, что врешь, твое хозяйство прижгу. У меня еще пуля осталась. Расплавлю ее и…
– Я понял, – Ивар вскинул руки в жесте защиты, – и я в ужасе.
Я метнула в него оценивающий взгляд.
– Да ничего ты не в ужасе. А зря.
Нерожденный дракон как зародыш, надежно отгороженный от мира толстой скорлупой отчуждения. Лишенный привязанностей разум, который не знает ни слабости, ни сомнений. Ни ненависти, ни любви. Тот самый идеальный бриллиант. Совершенная сущность. Величайшее и невероятно опасное творение своего безупречного Отца.
По воле Его, свернувшись внутри подаренного Вечностью кокона, дракон тысячелетиями спит и видит сны. Перед его внутренним взором проходят сотни эпох. Мелькают тысячи судеб. Миллионы чужих жизней, к которым он так же равнодушен, как и к своей собственной судьбе. Ничто не сумеет пробудить его раньше времени. Никому не под силу разрушить броню его вечного одиночества, кроме призвавшего его носителя и единственной на все времена, рожденной только для него Пары.
каждый шаг определяет наше будущее
В этом есть своя прелесть, обманывать тех, кто хочет быть обманутым
Страх всех нас сделал эгоистами.
Ни в коем случае не следует обижать орла, если ты маленький хоббит и сидишь ночью возле его гнезда на вершине горы!
Только в жизни не всегда бывает так, как мы хотим, и мы платим за наши ошибки. А единственный способ за них заплатить - научиться...научиться, чтобы не делать новые.
... старость! Радости на грош, а горести на гривну…
Когда-нибудь на небесах (в сияющем лотосе, где угодно, на ваш выбор) будем вспоминать, как подписались статистами в этот самодеятельный спектакль о жизни на планете Земля, поржем.
Я смотрел на спящего шестизубика и думал о том, зачем люди вырастают. Мир был бы так прекрасен, если бы состоял из детей.
"Нет ничего более жалкого, чем леди, не говорящая по-французски".
Александр был холодный, почти как рептилия.
«Мы знаем, что БОГ – Гончар, а мы – глина, и не глине вопрошать: «Почему ты сделал меня такой?» Гончар решает, а глина либо становится тем, что Он хочет из нее создать, либо рассыпается и не приносит пользы»
Зрелость заключается в способности отказаться от хорошей альтернативы, чтобы воплотить в жизнь вариант, который будет лучше.
Горе странная вещь: издалека кажется таким огромным, а вблизи – просто день идет за днем.
Совесть – это не что иное, как страх быть пойманным
– Ах, боже мой, – простонала Зинаида Александровна, растирая виски. – Вот тебе и «Сусанин»! Никогда я не любила Глинку. И эта сумка! Неужели она не понимает, что не в деньгах дело, а в обмане? – Василий Иванович благоразумно безмолвствовал. – Если Доротея Карловна не поможет, пропало пальто. – Муж, храня молчание, поглядывал на портрет Верди. – А если бы с ней что-то случилось? – вскинулась Зинаида Александровна. – Неужели она не задумывается, что я, что ты…Тут Морозов решил, что пора все же вмешаться.– По-моему, ей кто-то понравился, – уронил он задумчиво.Зинаида Александровна, пораженная оборотом, который принимал разговор, смотрела на мужа во все глаза.– Вася, но это ведь невозможно! Он же рыжий!– Ну и что, что рыжий, – отозвался Василий Иванович, втайне наслаждаясь нелогичностью своей собеседницы. От природы он был смешлив и питал пристрастие к парадоксам, в чем бы они ни выражались. – Да это все равно и не он, – добавил Морозов не менее нелогично.– Вася, не выдумывай, – рассердилась Зинаида Александровна. – Если бы при мне стреляли, я бы, знаешь, ни о чем таком не думала. Ты считаешь, это тот, который с бородой? – заинтересовалась она. – Ненастоящей?Положительно супруга Морозова в эту ночь собиралась побить все рекорды нелогичности.
-Видал, как бабов забижают! То-то вот! И сырое полено долго поджигать - загорится! Не люблю я этого, братаня, не уважаю. И родись я бабой, утопился бы в чёрном омуте
Мои чувства сильны, как чувства любой женщины, но мне не хватает слов, чтобы выразить их.
Ваши мысли - это супершоссе в духовный мир, где обретается Всеобщий Разум в ожидании вас и ваших заказов. Слова и мысли - друзья - приятели.
Диким,непреодолимым потоком меня накрыло чувство вины. Настоящее цунами из стыда и подлинной никчемности понесло мое тело вперёд,чтобы разбить о скалы ненависти самой к себе.
Правда, наконец-то облеченная в слова, нередко звучит странно, в то время как ложь так часто оказывается привычной.
Роман – это игра иллюзий, все столь же правдиво, сколь и ложно, а история существует лишь в тот момент, когда вы ее читаете.
У меня нет сомнения, что уже они давным-давно поднялись бы и ушли или даже прогнали его со сцены свистом или криками, если бы не соблазн, перед которым так трудно устоять, – соблазн заглянуть в ад другого человека.