— Я тебя разве не учил, что нельзя топить и сжигать корабли?
— Нет, — честно попытался я припомнить все уроки. — Зато мы разбирали основы пожарной безопасности. Представляете, они их совершенно не соблюдают!
"Не-е-е. Фигня все это. Какая к черту любовь? Так, физиология. Целуется он классно. А поцелуи — они как конфеты. Их просто хочется."
Не оглядывайся. Тебе не понравиться то, что ты увидишь.
– Чудовища, порождённые разумом, куда страшнее тех, что существуют на самом деле. Страх, сомнение и ненависть искалечили куда больше людей, чем дикие звери.
– И любовь, – заметил Эрагон.
– И любовь, – согласилась она. – А также алчность, ревность и все прочие собственнические инстинкты, которые свойственны чувствующим расам.
«Супружеский картель» Лили, Осипа и Маяковского был, возможно, наиболее нашумевшим для той эпохи примером современного устройства семьи, однако в первом пролетарском государстве свободные любовные связи стали обычным явлением, прежде всего в кругах интеллигенции. Осип Мандельштам жил вместе с женой, но одновременно поддерживал отношения с поэтессой Марией Петровых, которые Надежда Яковлевна приветствовала, видя в подобной тройственности исключительно положительные черты. Женатый Максим Горький сначала открыто жил с актрисой Марией Андреевой, а затем – с баронессой Марией Закревской Бенкендорф Будберг. На протяжении всех лет совместной жизни Николая Пунина и Анны Ахматовой они каждый вечер ужинали с первой женой Пунина. Список можно расширить, включив в него великие прообразы XIX века – Чернышевского, Тургенева и Некрасова. «Моральная и эстетическая сторона подобных сюжетов меня нисколько не беспокоила, – комментировала Эмма Герштейн, близкий друг четы Мандельштам. – Мы жили в эпоху сексуальной революции, были свободомыслящими, молодыми . Критерием поведения в интимной жизни оставался для нас только индивидуальный вкус – кому что нравится».
Отношения - это и есть война. Шахматная партия.
Большинство доводов в пользу креационизма на самом деле вовсе не доводы, а просто придирки к эволюционной биологии.
Лучше грязный дом, чем чистый ад.
Мысль - самое дорогое на свете, а носитель мысли - мозг, так что защищайте голову от простуды.
– Ты кто? – шепотом спросил Мартин. – Рузвельт, – сказал голос. – Лично? – опешил Мартин. – Нет, призрак, – сказал голос.
Ринсвинд попробовал закрыть глаза, но у воображения век не было, а потому оно пялилось почем зря.
Когда я кусаю твои волосы, упругие и непокорные, мне кажется, что я ем воспоминания.
Люди любят деньги даже больше,чем красивую внешность
Друг победителя - всегда его последняя жертва.
Благодаря друзьям-диссидентам я тут был в безусловно привилегированном положении. Но Тамиздат и Самиздат были доступны и рядовым читателям тоже: была бы только охота.
На этот счет ходили даже разные анекдоты.
Вот один из них, выдаваемый, как это часто бывает, за реальный случай.
Какой-то человек будто бы взял у знакомых — для сына — «Остров сокровищ» Стивенсона. Сын книгу дал еще кому-то, и она затерялась. Несчастному отцу было очень неловко перед своими знакомыми, он мучился, не зная, как выйти из этой неприятной ситуации. И знающие люди ему подсказали. Сходи, говорят, на Кузнецкий, там толкутся книжники и книжные спекулянты, они тебе что хочешь достанут. Он послушался и довольно быстро сговорился с каким-то барыгой, что тот за полтинник (пятьдесят рублей) добудет ему вожделенный «Остров сокровищ». В назначенный день они встретились, он вручил спекулянту полтинник, тот ему — тщательно упакованную книгу. Придя домой и распаковав сверток, бедняга — с недоумением и даже легким ужасом увидал, что вместо «Острова сокровищ» ему подсунули изданный «Посевом» солженицынский «Архипелаг». Оказалось, что у них там, у книжников, которые толкутся на Кузнецком Мосту, свой конспиративный код, согласно которому «Архипелаг ГУЛАГ» «завсегда» (как в знаменитом зощенковском рассказе водка — лимонадом) зовется «Островом сокровищ».
Здесь даже имелся пар с аттракционами, правда, мне мало что удалось разглядеть за кованными воротами. Значит, не так уж они тут средневековые и, возможно, жить в этом мире на так уж и плохо. Если ты не без пяти минут чудовище.
самое прекрасное, что можно купить за деньги — это детство длиною в жизнь…
Жизнь часто вмешивается в наши планы, меняя их так, как ей хочется. Или не ей, а кому-то ещё — тому, кто видит и понимает гораздо больше, чем мы все. И уж тем более, я.
Раз он много читает и сам пишет, товарищи считают его интересным и образованным. В этом возрасте пускать друзьям пыль в глаза ничего не стоит. Кто полный идиот, становится понятно к тридцати и позже.
Очень трудно, почти невозможно заставить, чтоб тебя полюбили.
Если взглянуть на десятки рейтингов сожалений, то становится ясно, что все люди в конце жизни жалеют об одном и том же. Вот она - пятерка главных сожалений. - Трудился на нелюбимой работе.
- Проводил много времени с нелюбимыми/неприятными людьми.
- Мало путешествовал.
- Неправильно питался.
- Не следил за здоровьем/не занимался спортом.Меня это очень бодрит, потому что показывает простую истину: если ничего не делать, в конце жизни можно стать участником такого рейтинга.
Степу восхищала принятая в восточной поэзии форма хайку. Их было очень легко писать - за триста долларов его обучил этому Простислав. Не надо было подыскивать рифмы, мучаться с размером. Достаточно было разбить спонтанно родившиеся в сердце слова на три строчки и проверить, не встречается ли среди них слово «километр». Если оно встречалось, надо было заменить его на «ли». После этого можно было целую минуту ощушать себя азиатом высокой души, что Степе очень нравилось, несмотря на косые взгляды Мюс.
Обдумав свой визит в «Дельта-кредит», он сложил следующие строки:Десять тысяч ли за спиной.
Иные птицы поют в ночи,
А грабли все те же. Что это за иные птицы и десять тысяч ли, Степа сам не понимал, поскольку написал про них просто для красоты. Зато он хорошо знал, что это за грабли.
– Природа бессмертия загадочна, – продолжает он таким тихим голосом, что нам приходится склоняться к нему. – Но все, что я знаю о чтении и писательстве, подсказывает мне: бессмертие существует. Я его чувствую в этих полках, да и в других.
Он не родился богачом, а в этом мире, как я узнал на своем веку, добрыми делами богатства не наживешь.
Моя рука сама взлетела, и звонкий звук пощечины огласил побережье лесного озера.
— Ну, вот и первая ласка, — усмехнулся Дамиан, дотронувшись до своей щеки. — Не об этом я мечтал, конечно, но для начала весьма ободряющий знак.