Кроваткой он бы тоже поскрипел. Вместе с ней.
Мы страшно любим жёсткие конструкции, держащиеся на твёрдом основании. Различить в мире систему, проект, замысел, убедиться в наличии центра — вот чего мы хотим. Элемент, отделённый от системы, обречён на смерть. Его не узнают и не обсуждают. Он бессмыслен.
Не хочу, но должна разрушить её сказку. Ту, где принцессу всегда спасает её возлюбленный, верхом на белом коне или сидя в черном внедорожнике. Нам с детства читают добрые книжки со счастливым концом. И тем он радостнее, чем ужаснее препятствия на пути и злее чудовища. Постепенно мы привыкаем к чужой ненависти, неприятностям, несправедливости. Мы согласны их терпеть, потому что на последних страницах все обязательно будет хорошо. Так и живем, зажмурившись и повторяя: «Все будет хорошо, нужно только верить». До самого последнего мгновения, уже падая в бездну и встречая первого демона, ждем, что сейчас страница перевернется и появится спаситель. Бездна окажется ненастоящей, демон обнимет, как добрый друг. И все будет хорошо.Не будет.
Бастарды по отцу часто воспитывались вместе с законными детьми, почти наравне с ними участвовали в наследстве или, в среде знати, отдавались в монастыри вымаливать родительские грехи и нередко делали хорошие церковные карьеры. Но плод, прижитый на стороне матерью, если дело предавалось огласке, становился предметом насмешки, потому что считалось, что достоинство рода в прямом смысле воплощено в семени отца, мать лишь вынашивает и приносит в мир то, что генетически заложено мужчиной. Именно поэтому тело женщины, по определению «падкой», как Ева, требовало постоянного контроля, именно поэтому ее рутина не предполагала ни прогулки, ни разъездов, ни гостеприимства в отсутствие мужа. Поэтому, наконец, сатира позднего Средневековья изобилует историями о женской неверности, в то время как банальная донельзя мужская неверность не особенно смешила.
То, что безотказно действует, заслуживает повторения.
— Ладно, а как насчет этой штуки с прелюбодеянием? Кажется, это не значит «любить слишком много» — этим мы как-нибудь, но воспользовались бы — а просто переспать с одним человеком, когда состоишь в браке с другим. Звучит достаточно просто. И даже приятно.
— Но, ради бога, с кем? — вопросила Теж. — В этом отсталом мире единственный мужчина, которого я более-менее знаю — не считая Айвена Ксава — это Байерли.
Айвен Ксав поставил стакан на столик с таким стуком, что содержимое выплеснулось через край.
— Ты не будешь спать с Байерли!
— А разве я еще с кем-нибудь знакома? Ну, есть Братец и Тот Самый Грегор, но давай мыслить здраво. И вообще, они оба женаты.
Подумав, Теж прибавила:
— Саймон Иллиан тоже очень мил, но нет. Просто нет. Просто… ну нет же.
— Нет, — согласился Айвен Ксав. — Так много разных «нет», что их и сосчитать трудно.
— Вот и я говорю, — подтвердила Теж и окинула его оценивающим взглядом. — Вряд ли ты сам станешь спать с Байерли…
— Я не буду возражать, только если мне дадут посмотреть, — пробормотала Риш.
— Нет! — отрезал Айвен Ксав. — Никто из нас не будет спать с Байерли, ясно?
Риш сухо откашлялась, и Айвен Ксав развел руками.
— Ты поняла, о чем я. Ни Теж, ни я. Ни поодиночке, ни оба вместе.
— Секс на четверых… а это мысль, — промурлыкала Риш. — Знаешь, я уверена, что мы могли бы уговорить Байерли на…
— Риш, хватит дразнить бедного Айвена Ксава, — прервала ее Теж, видя, что тот уже и так опасно побагровел. — Если не можешь сказать что-нибудь по делу, то прекрати.
"Правило ведения войны заключается в том, чтобы не полагаться на то, что противник не придет, а полагаться на то, с чем я могу его встретить." Сунь Цзы "Искусство войны"
... сказать по правде, все что угодно может быть опциональным - надо только найти креативный подход.
Вы такие хрупкие. Ваш век так недолог. Вы летите от рождения до смерти падающими звёздами, но за свою короткую жизнь свершаете столько, сколько иные фейри и представить не могут, и прокладываете дорогу к иному, собственному бессмертию. Память предков, что вы бережёте, творения, что вы оставляете после себя, знания, что вы передаёте из поколения в поколение... Это живёт в вас, таким образом не умирая.
— Они бывают каждую неделю… Я зарабатываю на жизнь тем, что общаюсь с мертвыми. — У Флоры задергалась жилка под правым глазом.— Я, в каком-то смысле, тоже, — спокойно ответил комиссар.
Пирожки с мясом не лечат душу,- прошипела Тина.
- Да, но страдать лучше с пирожками, чем без,
Нет нерешаемых задач, грандсиньор, к любому замку найдется ключ, если поискать. Или отмычка. Или, в крайнем случае, таран, если замок слишком уж несговорчив.
– И вот что тебе никак не удаётся понять: мы, эльфы, относимся к нашим правителям совсем иначе, чем люди или гномы. Для нашего правителя высшая обязанность – по мере сил и возможностей всюду и везде служить своему народу. И если для этого нужно пожертвовать жизнью, мы с радостью приемлем эту необходимость как доказательство нашей преданности «очагу, Дому и чести», как говорят гномы. Если бы я погибла, выполняя свой долг, наследником престола стал бы другой эльф – у нас ведь немало столь же знатных Домов. Даже и сейчас мне никто не может приказать стать королевой, если я сочту это неприемлемым для себя. Мы не выбираем таких правителей, которые не желают посвятить себя этой миссии целиком.
Как известно, ничто не выбивает противника из седла вернее, чем ваша невозмутимость.
Адриан писал, что благородство мужчин измеряется подлостью и никчёмностью навязавшихся им женщин. Полагаю, верно и обратное. Никчёмность и подлость мужчин измеряется благородством оставивших их женщин.
слухи на ровном месте не появляются
Старик обладал уникальным даром: факты удивительные и невероятные он подчинял логике с такой же легкостью, как и самые обыденные. Вы скажете, не бог весть какой дар? Но большинство людей, сталкиваясь с чем-то таким, что противоречит житейской логике, вообще перестают соображать; фраза «Я просто не могу в это поверить» звучит заклинанием как для интеллектуалов, так и для недоумков.
А вот для Старика это пустой звук.
Ставь перед собой цель настолько трудную, чтобы смерть показалась желанной передышкой.
Боюсь, что пытаться исправлять имидж "Митьков" - это все равно что поправлять галстук человеку, раздавленному поездом. (с. 483)
В любви главное не совершать двух ошибок: не надо разрывать живые отношения и продолжать хвататься за мертвые
Мы очень хорошо усвоили один урок: жизнь нельзя отложить, ее нужно проживать сейчас, не дожи¬даться выходных, отпуска, времени, когда дети закончат колледж или когда выйдешь на пенсию. Сколько раз я слышал горестные восклицания: “Как жаль, что мне пришлось дождаться, когда рак завладеет моим телом, чтобы научиться жить”.
Она: Один из нас скучный.
Он: Почему ты так говоришь?
Она: Потому что... мы просто сидим здесь и не разговариваем.
Он: И что не так?
Она: Ну, не знаю. Может, и ничего - но для этого мы друг другу не нужны.
Он: Для чего?
Она: Чтобы сидеть молча
Если бы меня спросили, что такое религия, я бы сказал, что это
примочка, накладываемая человеком на душевные раны, что это раковина, куда
он заползает, чтобы укрыться от неизбежного, вечно изменчивого,
беспредельного. Все мы ищем чего-то безусловного и создаем его себе, если
не находим. Религия как будто дает жизни некий постоянный адрес, этикетку,
но это лишь самообман. И снова мы возвращаемся к таким извечным проблемам,
как время, пространство и безграничный разум - но чей? Ибо это - то самое,
во что мы неизбежно упираемся и куда относим все, что нам не надо познать.
(про Солженицына)
Вот, например, Ольга Львовна Слиозберг рассказала, жалуясь мне на Александра Исаевича, что когда он работал над своим «Архипелагом», ему недоставало материалов о Колыме. И он обратился ко всем старым зекам с просьбой поделиться с ним воспоминаниями о своем лагерном прошлом. Она (Ольга Львовна) послала ему тексты двух своих солагерниц, взяв с него твердое обещание (каковое он ей дал) ни при каких обстоятельствах не упоминать их фамилий. И вот однажды, включив радио (естественно, не советское) она услыхала в передававшейся главе из солженицынского «Архипелага» имена и фамилии этих своих подруг.
— Счастье, — говорила она мне, — что они никогда не слушают радио, и о том, как А. И. сдержал свое обещание, не узнали и, надеюсь, уже не узнают. Если бы это до них дошло, они просто умерли бы от страха. Это не метафора: буквально умерли бы…
Но я и тут защищал Александра Исаевича. Говорил, что он не собирался так быстро публиковать «Архипелаг». Его к этому подтолкнули чрезвычайные обстоятельства. Узнав об аресте, допросах и самоубийстве Воронянской и поняв, что тайна «Архипелага» открыта, он был вынужден «нажать кнопку», то есть дать команду о публикации этого своего труда.
Ольгу Львовну я, конечно, не переубедил. Она всё повторяла:
— Ну как же он мог?.. Как он мог так обмануть наше доверие?
– Как говорит доктор Джинсон, если человек устал от сюрпризов, он устал от жизни