Ни один безумец не безумен, если вслушаться в его доводы.
Для тренера, как и для полководца, нет ничего хуже, чем проявить слабость на глазах у солдат.
Смерть – это единственный мудрый советчик, которого мы имеем. Когда бы ты ни почувствовал, как ты это чувствуешь обычно, что все идет не так, как надо, и что ты вот-вот пропадешь, повернись к своей смерти и спроси ее – так ли это? Твоя смерть скажет тебе, что ты не прав, что в действительности ничего, кроме ее прикосновения, не имеет значения. Твоя смерть скажет тебе: «я еще не коснулась тебя».
– Это не попытка смыться с деньгами. Да и сумма не та… Это самая рядовая, вполне банальная, регулярно проводимая обналичка. Обналичка под товар.
– Слава, ты объясняй мне попроще. На уровне курсанта милицейской школы.
– Ну хорошо…
Телесная пища глупца и мудреца, слона и воробышка не так уж различна - одни и те же химические элементы, лишь облечённые в различную форму, поддерживают жизнь всех обитателей земли.
Ничто так не врет, как молва.
- А как вы понимаете любовь?
- Любовь?... По-моему, это чувство подавляет все остальные, оно, как сила природы, всё крушит на своем пути, вроде обвала, или прилива, или грозы...
- Нет, Веда, я думал об одном положении древнеиндийской философии. Оно говорит, что мир не создан для человека, и сам человек только тогда становится велик, когда понимает всю ценность и красоту другой жизни — жизни природы…
За долгие годы жизни мимо Кьяе прошло много людей. Ему нравилось думать о них, о сказанных ими словах. От одних людей пахло потом. Даже мысли их, так Кьяе казалось, пахли работой. Он уважал их. От других пахло деньгами. Их Кьяе жалел. Он сердился, когда о жизни говорили «хорошая» или «плохая». Жизнь не может быть хорошей или плохой. Просто она бывает разной. Она всегда просто жизнь. Смешно думать, что деньги могут улучшить ее.
Только религия способна заставить нормальную герлу так себя испоганить.
Люди отправляются путешествовать по двум причинам: потому что хотят что-то отыскать или потому что хотят от чего-то убежать. В моем случае верно как первое, так и второе.
В жизни признанного мертвым куча мелких недостатков.
«Не так-то просто, брат, перевоспитывать чуждый элемент. Нам, простым людям, и нарочно не придумать, что они, буржуазные интеллигенты, могут выкинуть»,- возникла у меня в уме какая-то знакомая и словно не моя фраза.
Кто сам не сдастся, тот непобедим.
Проблема с семейными людьми в том, что они полагают, будто все вокруг непременно должны жениться и выходить замуж.
Когда люди дают тебе свой страх, легко направить их тем путём, который тебе угоден. Когда люди показывают тебе, чего они стоят, легко понять что можно у них взять. Когда они делают и то, и другое, легко играть на их сердцах, словно на свирели.
— Внизу я погибну.— Если ты останешься здесь, тоже погибнешь. Для большинства людей смерть наступает независимо от их выбора, вопрос лишь в ее времени.— Ты говоришь слишком сложные для меня вещи, господин.— Это признак знатности, — сказала Фрейдис.
Нельзя обложить дикого зверя и ожидать, что он добровольно в капкан лапу сунет.
Красота. Меня всегда поражало, как свежий снег преображает город. Там, где еще вчера хлюпала под ногами грязь, сегодня можно упасть плашмя и смотреть на небо.
Бабы спрашивают, где же немцы и куда мы идем. Мы молча пьем холодное, из погреба, молоко и машем рукой на восток.
Туда… За Дон…
Я не могу смотреть на эти лица, на эти вопросительные, недоумевающие глаза. Что я им отвечу? На воротнике у меня два кубика, на боку пистолет. Почему же я не там, почему я здесь, почему трясусь на этой скрипучей подводе и на все вопросы только машу рукой? Где мой взвод, мой полк, дивизия? Ведь я же командир…
Что я на это отвечу? Что война — это война, что вся она построена на неожиданности и хитрости, что у немцев сейчас больше самолетов и танков, чем у нас, что они торопятся до зимы закончить всю войну и поэтому лезут на рожон. А мы хотя и вынуждены отступать, но отступление — еще не поражение, отступили же мы в сорок первом году и погнали потом немцев от Москвы… Да, да, да, все это понятно, но сейчас, сейчас-то мы все-таки идем на восток, не на запад, а на восток… И я ничего не отвечаю, а машу только рукой на восток и говорю: «До свидания, бабуся, еще увидимся, ей-богу, увидимся…»
И я верю в это. Сейчас это единственное, что у нас есть, — вера.
...чем лучше работают у человека мозги, тем большую ценность он представляет как человек.
– Все умирают от войны. Никто не побеждает. Не бывает победителей в войне, – прошептала Мэй, чувствуя, как леденеют губы и переворачивается небо.
Ноги подогнулись, и она бы упала, но отец держал её крепко.
– Ты права, Мэй, ты права. Никто не побеждает в войне.
...для веры не надо быть священником. Вера – она внутри, а не снаружи.
... он помнит, как будто это было вчера… Что хочешь помнить, то всегда помнишь…
За искусство либо недоплачивают, либо переплачивают.