Напрасно стрелять грех! Какая правильная и простая мысль! Почему же европейцы часто злоупотребляют оружием и сплошь и рядом убивают животных так, ради выстрела, ради забавы?
Страх і ненависть набагато сильніші за будь-яке кохання.
— О-го-го!.. — присвистнула Ванесса. — Это же… это же… А почему она так странно светится? Она не радиоактивная, случайно?
— Ну что ты, — обиделась Инанна. — Я экологически чистая богиня. У меня все только натуральное. Посмотри, какие тут сбоку камушки.
Дельфины всегда подталкивают утопающих к берегу, об этом мы знаем ещё со времён Эзопа. Об этом свидетельствуют и все, кого в море спасли дельфины. Но значит ли это, что дельфины действительно всегда помогают попавшим в беду людям? Или мы просто не можем узнать истории тех, кого дельфины толкали от берега?
Как приятно знать, что ты что-то узнал!
– Тем более красное вино полезно. – Это чем же? – Эх ты! Еще и ученый. Вино, чтоб ты знала, выводит из организма радионуклиды.
– Не уверена, что они во мне есть. - Марфа с сомнением проходится взглядом по собственному отражению в зеркале.
– Ну, тараканов-то в тебе полно, а против них винишко тоже весьма эффективно.
Слушай: завтра на заре, на широком на дворе должен челядь ты заставить три котла больших поставить и костры под них сложить. Первый надобно налить до краёв водой студёной, а второй — водой варёной, а последний — молоком, вскипятя его ключом. Вот, коль хочешь ты жениться и красавцем учиниться — ты, без платья, налегке, искупайся в молоке; тут побудь в воде варёной, а потом ещё в студёной. И скажу тебе, отец, будешь знатный молодец!
- Девушка, вам помочь? - Нет, я сама умру.
Странно . Девяносто пяти процентам людей я не могу сказать правду, потому что они ее не поймут или обидятся. И девяносто пять процентов людей никогда не говорили правды мне, потому что обижусь я. И сам себе я в десяти случаях из ста не могу сказать правду, потому что мне будет страшно.
– Феи никогда не делают того, чего от них требуют другие расы, – качнув головой, тихо проговорила эльфийка, – они всегда поступают так, как считают справедливым.
Доверие подобно огню. Если его уважать, оно согревает ночью, если с ним обращаться плохо, оно уничтожает все на своем пути.
— Я не выдержу до конца бала и упаду в обморок. Катлина достала портновский метр и измерила талию Шевон. — Семнадцать с половиной дюймов, клянусь благословенной Девой Марией! И когда будешь падать, голубушка, не забудь, что ты должна быть грациозна, как облачко, и позаботься, чтобы каждый это увидел.
Люблю ее. И всех звезд во Вселенной без нее мало.
Что еще сказать могу я
О веселом этом пире?
Уж таких пиров прекрасных
Не бывает больше в мире.
Тридцать дней гуляли гости,
Каждый весел был и пьян.
Так своим любимым детям
Справил свадьбу Ростеван.
— Твоя интуиция вся в тебя: наглая, бесцеремонная и встаёт с петухами, — вяло огрызнулся спортсмен.
— Хуже, она вообще не ложится
Жареные кружочки картофеля когда-то были едой аристократов: их подавали в качестве гарнира. Но это было давно. В 1964 году англичане съедали в среднем 250 г чипсов на человека в год; двадцать лет спустя это количество резко возросло - до 1,33 кг. Сегодня потребление чипсов составляет более 3 кг - и это не считая похожих по технологии изготовления снэков и крекеров.
Воспроизводство смертников - рождение детей с целью скрыть тот факт, что ты не веришь в будущее человечества.
Атеизм — это всего лишь гул возмущения разумных людей по поводу ни на чем не основанных религиозных предрассудков.
Мораль редко служит безопасным руководством для человеческих поступков.
И вот находится маленький мальчик и решает, что, возможно, он сумеет все это переменить. Весь мировой порядок. Сделать его достойным для жизни любого. Возможно, он был слишком юн, восторжен и неопытен, чтобы понимать, что такое невозможно.
Для японца жизнь подобна куску шелка, и важна не длина куска, а его качество. Неважно, когда ты умрешь: в двадцать, тридцать или семьдесят лет, лишь бы на твоей жизни не осталось ни пятна, ни щербинки. Когда японец кончает с собой, он не смотрит вперед (по-настоящему он не верит в загробную жизнь), а оглядывается назад. Свою судьбу он оценивает в свете чего-то высшего — сёгуна, императора, семьи, фирмы… Эта подчиненность, это чувство чести — основа ткани. На ней не должно быть ни изъяна, ни грязи.
Покинутый чувствует только свою боль и только о ней и думает. Никто не спрашивает себя, каково приходится покинувшему. Мучается ли он своим выбором, страдает ли оттого, что побоялся общественного осуждения и остался с семьею, своими руками вырвав у себя сердце? Каждую ночь он ворочается без сна, не находя себе места и успокоения. То ему кажется, что он совершил ошибку, то чувствует, что был прав, оберегая семью и детей. Время ему не помощник, оно не лечит его ран – чем сильней отдаляется от него день, когда он принял роковое решение, тем яснее, светлее и безгрешнее становятся его воспоминания об утраченном рае, тем скорее они превращаются в тоску.
Мысль о светской болтовне с незнакомым человеком заставляет меня думать о самоубийстве.
Если рассматривать тенденцию в целом, женщины хотели бы доминировать чуть чаще, чем делают это, мужчины – чуть чаще быть нижними. Можно предположить, что и тем и другим гендерные роли слегка «жмут», но это всего лишь гипотеза.
Если люди и ценят что-то больше алчности, то это надежда. Без нее люди перестанут мечтать. Без мечтателей цивилизация рухнет.