— И что вы, девки, в этом уроде находите?
— Не знаю, — честно ответила я и, припомнив заезженную истину, добавила: — Говорят, что любят не за, а вопреки. Вот у него этого вопреки больше, чем высота Эвереста.
Глупо плевать в руку помощи.
Я больше не понимала, для чего и за что мы столько лет уничтожали друг друга.
Мы должны считаться с недостатками человеческой натуры, а не притворяться, что их не существует
– Айсира Катриона, – низкий, гораздо более низкий, чем ранее, поклон. – Приношу вам свои соболезнования. – По поводу бракосочетания? – уточнила я. – Полагаете, следовало бы поздравить?
Да уж, женская душа – это не просто потемки, это вселенский мрак какой-то…
Счастлив тот, кто думает свободно и живёт по правилам Добра.
Боль от потери любви – это такое же болезненное ощущение, будто человека не стало совсем, но его не стало только для тебя. И самое страшное – понимать, что в этом моя вина, и он никогда не простит… и я себя не прощу за то, что его для меня больше нет. И сердце больше не бьётся. Оно качает кровь, оно работает как положено, но его на самом деле нет.
Все мы, осознанно или нет, оставляем в прошлом обиженных, и не одни только отпетые злодеи способны причинять другим боль.
Он не смог бы победить не потому, что у него нет воли к победе – а потому, что у него нет воли к жизни. Воля к жизни в конечном счёте равнозначна любви к ней. Любви в нём нет. Одна лишь холодная пустота. Абсолютное (если пользоваться одним из его навязчивых, выдающих склонность к гигантомании, слов) ничто.
Что это за платье?
- Мм? - не поняла я.
- Нет, выглядит все пристойно, - еще один поцелуй, - но мне хватило возможности обнять тебя один раз, чтобы оценить тот факт, что под платьем белья нет. Да еще и шелк! Это что, месть вампирши?
Я замерла. Неуверенно кивнула.
Риан отпустил, тяжело вздохнул и мрачно сообщил:
- У нас впереди танец. Два, - его голос стал хриплым.
- Но Шеллар... - Элмар даже растерялся. - Разве так можно? Это же противоестественно... Не по-человечески как-то... Люди должны жениться по любви, а не вот так вот...
- То люди, а я король. Не для себя женюсь, а для государства. И, по моему мнению, это великое счастье, что меня так мало волнуют женщины. Я могу спокойно выбрать вариант, наиболее подходящий для блага короны, и не страдать потом.
На что мне победа, если меня нет среди победителей, а?
Я верила в судьбу. Как тут не верить, если среди икс-ориентированных были и те, что видели её четко очерченными линиями, вплетенными в общую паутину? Нет, люди с искрой не были фаталистами и не утверждали, что все предрешено. И не плыли по течению, напротив, раз за разом пытались стать теми пылинками, что берут ответственность за развитие хода событий в нашей Вселенной, понимая, что есть события предопределенные и те, что можно еще изменить, вырвавшись неимоверным усилием. Есть то, что мы ошибочно принимаем за судьбу, но, по факту, это всего лишь следствие образа жизни, привычек или верных и не верных представлений о жизни.
Есть вещи, которые можно поменять - а есть те, что являются итогом многолетних шагов, раз за разом приближающих к определенному финалу.
Почему-то многие убеждены, что именно в их стране процветает свобода. Абсурд! Ни одна страна, ни одна нация, ни один индивид не могут быть совершенно свободны. Другое дело, что существуют разные степени зависимости.
Очень трудно быть независимой, когда ты в обносках.
Most people gave servitors less thought than the wallpaper. If they had wanted to slaughter humans in their sleep, they could have managed it forever ago. It spoke better of them than the humans.
Одиночество и безделье располагают к самоанализу.
Никто из нас «не может» по-настоящему. Но мы должны попытаться, и мы попытаемся
Едва откусив, я почувствовала, как во рту будто бы взорвалась радуга, сладкий томатный сок в сочетании с солью показался мне амброзией. Пикантное масло и терпкий базилик усиливали эффект. С каждым кусочком я ощущала вкус все сильнее и наконец издала громкий удовлетворенный вздох. Потом съела еще четыре кусочка; оливковое масло текло по подбородку.Я вспомнила Иран, где нам давали ярко-красные помидоры после школы. Мы жадно поедали их, держа в одной руке помидор, а в другой – солонку. Этот сладкий вкус итальянских томатов словно вернул меня на тридцать лет назад, и я снова была счастлива. Оказывается, подумала я, помидор – это не просто помидор.
Воистину, ты похож на павлина, подумал я: тот тоже чванится своим блестящим оперением, но испачканные навозом ноги выдают в нем простого обитателя птичьего двора.
Вряд ли так трудно встретиться с кем-то, кто никогда ничего для меня не значил.
Не обязательно зажаривать быка к пиру. Можно охолостить его и заставить тянуть плуг, и это ничуть не менее полезно.
Второй Ивин — Сережа — был смуглый, курчавый мальчик, со вздернутым твердым носиком, очень свежими красными губами, которые редко совершенно закрывали немного выдавшийся верхний ряд белых зубов, темно-голубыми прекрасными глазами и необыкновенно бойким выражением лица. Он никогда не улыбался, но или смотрел совершенно серьезно, или от души смеялся своим звонким, отчетливым и чрезвычайно увлекательным смехом. Его оригинальная красота поразила меня с первого взгляда. Я почувствовал к нему непреодолимое влечение. Видеть его было достаточно для моего счастия; и одно время все силы души моей были сосредоточены в этом желании: когда мне случалось провести дня три или четыре, не видав его, я начинал скучать, и мне становилось грустно до слез. Все мечты мои, во сне и наяву, были о нем: ложась спать, я желал, чтобы он мне приснился; закрывая глаза, я видел его перед собою и лелеял этот призрак, как лучшее наслаждение. Никому в мире я не решился бы поверить этого чувства, так много я дорожил им.
Лицо Волан-де-Морта оставалось бесстрастным.
— Величие пробуждает зависть, — сказал он, — зависть рождает злобу, а злоба плодит ложь. Вы должны это знать, Дамблдор.