Люди оправдывают любовью даже самые отвратительные поступки.
– Ладно, пойдем поужинаем, Агата наверняка тоже поест и уснет, и тогда…
– Что?
– Мы тоже пойдем спать.
– Как обычно спать?
– Нет, очень активно спать.
– Насколько активно?
– Рита, очень-очень активно, – весело отвечает шеф.
– Ну, как бы… – задумалась, как бы спросить. – Клубничку решил съесть?
Вот так. Духовная свобода зависит от материальных вещей.
Безумие помогло мне, — ответил вампир. — Я вытворял такое, что было мне не под силу даже здоровому.
Человек привыкает к чему угодно, даже к собственной смерти. Можно, наверное, рубить человеку голову три раза в день на протяжении двадцати лет, и он привыкнет к этому, причем привыкнет настолько, что будет плакать как ребенок, если этот процесс прекратится…
И что же мешает моей юной супруге осознать факт своего замужества? Стоило бы смолчать, особенно учитывая вчерашнюю демонстрацию силы, но я отчего-то сказала: – Народонаселение вашей спальни!
Что вы делаете? – вопросил голос свыше. – Пытаюсь поспать… – Не советую, – все тот же голос свыше. – Угу… – Через час солнце будет в зените, и вы обгорите до состояния вареного краба… – Мм… вкусно, наверное… – Наверное, – наверху хмыкнули, – местная живность непременно оценит. Подумала, осознала намек и стремительно поднялась.
Боль от потери любви — это такое же болезненное ощущение, будто человека не стало совсем, но его не стало только для тебя. И самое страшное – понимать, что в этом моя вина, и он никогда не простит… и я себя не прощу за то, что его для меня больше нет.
Что ж, я не злопамятная - отомщу и забуду.
«В лесу деревья невинны и то теснят одно другое. К свету тянутся, для них свет – что человеку воля».
Если все это смести прочь, все эти постройки, разнообразные секты, вечно ссорящиеся между собой церкви… то… то я смогла бы увидеть безмятежную фигуру Христа, въезжающего в Иерусалим на осле… и поверить в него.
Присутствие еды в поле зрения является важным условием эмоционального переедания – без видимого наличия еды эмоционального переедания не случается. Это подтверждается в ежедневной практике: эмоциональные едоки часто говорят: «Если дома нет еды, я не переедаю. Поэтому я стараюсь не покупать ничего «опасного».
"... Человек, патологически боящийся, что его обворуют, сам нечист на руку. Что ж, вполне ожидаемо..."
Человек лучше всего раскрывается тогда, когда к своему пределу подходит.
Не морщи мозг! Ты же хитрый, как сто хохляцких прапорщков!
Нет диетам! Хорошего человека должно быть много. Нет. Много-это уже перебор. Хорошего человека должно быть достаточно!
Самое важное в одежде — девушка, которая ее носит.
Мы хороним ваших мертвецов и их репутацию.
Мы хороним вас. Мы - века.
Рождайтесь, втягивайте в себя воздух, орите от шлепка врача, становитесь мужчинами, на краткий миг ощутите себя богами, чувствуйте боль, рожайте, недолго сопротивляйтесь, умирайте.
(Умирая, тихо уходите через заднюю дверь, пожалуйста).
«Учись, брат, барьеры брать! Держись, мой мальчик: на свете Два раза не умирать. Ничто нас в жизни не может Вышибить из седла! — Такая уж поговорка У майора была.»
Ненавидеть того, кого ты любил с тех пор, как ты себя помнишь, очень тяжело.
Воображение обладает убийственной силой.
Он говорил по-шведски. "Стало быть, это финн", - думаю я.
...путь к себе бесконечен, а значит, поиск своего стиля не имеет границ. Мы ищем себя, находим, радуемся, скучаем и опять ищем, и опять находим. Менять себя, а затем стиль - увлекательное занятие
— Но это же невозможно, Энтони! Все прекрасное растет и развивается до определенного предела, а потом наступает период разрушения и увядания, и в процессе разложения оно выдыхает из себя воспоминания. И когда какая-то отдельная эпоха разрушается в нашей памяти, принадлежащие ей предметы тоже должны истлеть, и таким образом они могут на какое-то время сохраниться в немногих сердцах, таких как мое, которое откликается на их зов. Взять хотя бы кладбище в Тэрритауне. Болваны, что тратят деньги на сохранение старины, испортили и его. Спящей Долины больше нет, и Вашингтон Ирвинг умер, а его книги год за годом истлевают в нашем сознании, теряя свою ценность. Так пусть разрушается старое кладбище, как и положено ему, да и всему остальному на свете. Старание удержать минувший век, регулярно подновляя то, что от него осталось, напоминает попытку продлить жизнь умирающему человеку с помощью стимуляторов.— Значит, по-твоему, с уходом эпохи должны рассыпаться в прах и построенные в то время дома? — Разумеется! Разве не утратило бы свою ценность письмо Китса, которое ты хранишь, если бы подпись обвели чернилами и подновили, чтобы продлить ее век? Именно из любви к прошлому мне хочется, чтобы этот дом помнил блистательную пору своей прекрасной юности. И я хочу, чтобы его лестницы скрипели под шагами женщин, одетых в юбки с кринолинами, и мужчин в сапогах со шпорами. А его превратили в шестидесятилетнюю старуху с толстым слоем белил и румян на лице. У этого дома больше нет права на столь процветающий вид. А генерал Ли не станет возражать, если из стен его дома будут время от времени выпадать кирпичи. И сколькие из этих… этих животных, — она обвела вокруг себя рукой, — хоть что-нибудь извлекут из всех экскурсов в историю, путеводителей и отреставрированных стен? И многие ли из тех, кто считает, что для проявления уважения вполне достаточно разговаривать вполголоса и ходить на цыпочках, приехали бы сюда, окажись это путешествие связано хоть с самыми малыми хлопотами? Нет, мне хочется, чтобы здесь пахло магнолиями, а не арахисовыми орехами, а под моими туфлями поскрипывал тот же гравий, что под сапогами генерала Ли. Нет красоты без оттенка горечи, а терпкий привкус рожден чувством, что все в этом мире преходяще: люди, имена, книги, дома — все обречено обратиться в прах… ничто не вечно… К ним подбежал маленький мальчик и с размаха швырнул полную пригоршню банановой кожуры в сторону Потомака.
Я стал задумываться над тем, в каких случаях иностранная помощь идет от чистого сердца, а в каких является проявлением жадности и эгоизма. Я засомневался в такой помощи.