Хуже безвыходности может быть только безвыходность, приправленная паникой.
Как ты деньги транжиришь, так тебя и Билл Гейтс не прокормит.
Жизнь как зебра: белая полоса, черная полоса, белая полоса, черная полоса… а потом – ж…
Встреча с жизнью назначена на данный момент. Если мы не имеем мира и радости прямо сейчас, то когда же мы обретем их: завтра? послезавтра? Что лишает нас счастья прямо сейчас?
Мы ежедневно убеждаемся: там, где есть любовь, отсутствие богатства редко способно удержать молодых людей от женитьбы.
Когда я вышла за тебя замуж, я вышла за тебя, а не за твой доход.
… вот что делают с нами вбитые с детства стереотипы! Мы искренне верим, что все принцессы должны быть милыми и красивыми, трубадуры – соблазнительными, принцы – симпатяшками и непременно на белом коне! Драконы – злобными. Рыцари – благородными. А всякие там крестьяне – серыми и неумытыми. Потому что это – правильно. И потому что так нам в детстве говорила мама.
Почувствовав, как меня берут за плечи, лишь устало наклонила голову. Не время. Ежи очень терпеливы. И если еж вам еще не мстит, значит, он в процессе создания мести.
Ты видишь перед собой личинку вагини. Она уже полностью потеряла совесть и способность любить, но все еще способна работать. Это активная форма, которая называется охотница. Большая часть личинок так и остаются на этой стадии, потому что они на ней крайне избирательны в выборе жертвы. Но если вдруг охотница закогтит добычу и поставит штамп в паспорте, она тут же эволюционирует в следующую форму — в глисту. Как и у всех кольчатых червей, у глисты за ненадобностью атрофируются почти все органы, и она переходит в пассивную фазу, всасывая ресурсы добычи всем телом. Работать такая форма уже совершенно неспособна, это чистый паразит. Впрочем, в отличие от настоящих глистов, некоторые органы у нее все-таки остаются. Через них вагиня впрыскивает своей добыче небольшие дозы дофамина. Иначе та на вторую работу не хочет устраиваться, а с одной заплаты такую радость не прокормить.
Существует три способа восприятия мира.
Первый — видеть то, что происходит.
Второй — представлять себе, как все должно происходить.
Третий — ожидать, что все будет так, как нам хочется.
Три женщины вместе – это повод для ужаса, а не какое-нибудь «а, как кстати».
Что касаемо личного блаженства, то, опять же, сугубо по моему мнению, человек счастлив, когда он рад тому, что у него есть, и не желает того, чего у него нет.
Каждый из нас уверен, будто может сказать что-то гораздо важное, чем все, о чем думает другой.
...происшествие, конечно, было трагическим, но все его участники незадолго до того пообедали и потому умерли счастливыми.
И ему ни к чему было знать, что для неё он был не более чем собственностью: плащом на её плечах, перьями в её крыльях. Он был ей необходим, но без неё он был бесполезен.
Кто-то сказал, что при капитализме происходит эксплуатация человека человеком, а при коммунизме – совсем наоборот.
"Детство живет на зеленых холмах, за рекой, за кустами, за лесом, за горящим амбаром и за коридорами, выстеленными паркетом. Среди прочих дорог есть там и такие, что подводят, петляя, к самому краю, и оттуда, с обрыва высокой скалы или через решетку ограды, открывается вид на соседнее царство, страну далекого завтра, имя которой — взрослая жизнь.Бывает, дети подходят к этой черте, выглядывают из высокой травы (она им почти по макушку) и там, в соседней долине, им иногда доводится случайно подсмотреть за смертью или за влюбленными. Виденья эти вспыхивают на солнце, подобно осколкам стекла. Они слепят глаза и тут же исчезают, укрывшись за низкими облаками.Дети бегут обратно в чащу леса, машут луками и стрелами и наивно полагают, что напрочь забыли о том, что увидели. Однако увиденное уже посеяло в них вишневую косточку, которая будет отныне расти там, внутри.У меня таких косточек была целая горсть. Я даже думаю, что это из-за них мы вообще растем. Прекрасно помню, как глотаешь их с изумленно раскрытыми глазами и испытываешь опасную радость от того, что незнакомые тела, замеченные в долине, вот-вот разлетятся вдребезги. Мы оглядывались по сторонам. Никто нас не видел? Как будто мы что-то украли... Подождав немного, прислушивались к происходящему внутри: как там теперь моя вишневая косточка? Что она делает в мире, невидимом глазу?<…> Я знаю: на одно незыблемое детство, на висячий сад вроде моего приходятся десятки таких, что кубарем летят с обрыва или с головой пропадают в зыбучем песке. Я вижу, как они проходят мимо — их осажденные и разоренные сады, их взгляд широко раскрытых глаз".
Вы никогда не можете уйти от того, от чего вам хотелось бы уйти больше всего на свете.
Но к этому времени я уже знала, что не следует слепо верить, когда мне говорят, что я чего-то не могу. Ведь если бы всё, что говорили врачи, было правдой, то я уже давно должна была умереть.
— Хочешь знать, почему расплетение процветает, Риса Уорд? Вовсе не потому, что мы хотим органы для себя. Нет, это потому, что мы готовы на всё ради спасения своих детей. — Она ненадолго задумывается и печально смеётся. — Подумать только! Мы спокойно жертвуем нелюбимыми детьми ради любимых. И мы ещё называем себя цивилизованными людьми!
Люди, которые делать ничего не могут, должны делать людей, а остальные - содействовать их просвещению и счастию.
— Доверие – это самое главное в семье. Доверие, уважение и любовь. А ты... Ты...
— Люблю тебя, доверяю и уважаю. – Перечислил супруг.
Единственное, что мы действительно оставляем после себя – это наша работа и любящие нас люди.
Вроде как кто-то воровал, а ты рядом постояла, вот на тебя подозрение упало. И не отмоешься...
Зачем ты ищешь в ненависти то, чего не нашел в любви?