Все очень мило. Все очень обычно. Они шагают, взявшись за руки, по Бликер-стрит, потом через Вашингтон-сквер-парк, а затем обратно к Китайскому кварталу. Небо усыпано звездами, у Рекса от холода краснеют уши, так же как и оттого, когда он нервничает или стесняется. Внезапно Луизу охватывает непобедимая уверенность в том, что единственная причина, по которой они совершают такую романтическую прогулку под луной, состоит в том, что он не хочет ее трахать (не в этом платье, может, вообще никогда).
Он тихонько мурлычет себе под нос, когда они проходят мимо Дойерс-стрит.
Она берет его за руку. Увлекает его в переулок без фонарей, темный, мощенный булыжником, где в свое время мафиози убивали конкурентов (как однажды сказала Лавиния), потому что здесь тебя никто не увидит.
Он смеется. Шагает за ней.
Она прижимает его к стене. Целует так крепко, что надкусывает ему губу.
Целует так крепко, что он ахает.
У него очень смущенный вид, когда она отстраняется.
Не надо бы ему так удивляться, думает Луиза, пора бы уже и привыкнуть. Лавиния бы поступила именно так.
Она снова целует его, на этот раз еще крепче, и шарит рукой вдоль его бедра, нащупывает член (он еще не стоит, это ее забота).
– Ты что делаешь? – смеясь, спрашивает он, но смех его от души.
– Давай, – говорит она. – Никто не заметит (всем хочется трахнуть шизанутых, вот в чем штука ).
– Я хочу тебя, – добавляет она.
А он по-прежнему тихонько смеется, словно это и вправду смешно. Из-за платья? Оттого, что ей тридцать? Оттого, что Корделия сказала «никто и никогда не может забыть Лавинию» , и она права? Луиза целует его еще крепче, так жестко, что ей кажется, что она хочет его поранить, поскольку если она не сможет заставить его хотеть ее, она по крайней мере может его заставить ее бояться, самую малость, и поскольку она не сможет стать Лавинией, она с тем же успехом сможет стать шлюхой («Ты не та женщина, на которой я женюсь» , – сказал Хэл Афине, да с такой легкостью, словно та вообще трахнулась бы с ним, не живи он в «Дакоте»), она целует его все крепче и жестче, шепча ему на ухо: Хочу, чтобы ты меня трахнул . Наконец у него встает, только когда он с силой хватает ее за запястье, когда начинает прерывисто дышать, когда он отрывисто и отчаянно стонет, и это означает, что у нее есть над ним власть, когда он грубо тискает ее, и это, что у нее есть над ним власть, – она отстраняется от него.
Он снова притягивает ее к себе.
Она хочет, чтобы он смаковал свою тягу к ней, словно это навсегда.
Он прижимает ее к стене, задирает ей юбку, стягивает трусики, и теперь Луиза точно не знает, кто из них это затеял, то ли она завлекла его так, что он ее захотел (теперь она в этом очень преуспела), то ли с самого начала он именно этого и хочет, потому что он мужчина. Он щупает ее под юбкой (это я делала раньше, думает Луиза, все, все это я делала раньше), и Луиза начинает шептать ему все, что скажет женщина, которую ты захочешь трахнуть, и сама не знает, хочет ли она ему это сказать, или же ей просто хочется быть женщиной, заставляющей мужчин слышать эти слова, но она шепчет ему на ухо, что хочет его, что он ей нужен, что она мокренькая, и пусть он отвезет ее домой, и теперь он принадлежит ей, слыша это, он становится жестче, слыша это, и тут, не думая, она говорит ему, что хочет, чтобы он трахнул ее в задницу.
– Что?
Он спрашивает так, словно это не то, о чем мечтает каждый одинокий мужчина-натурал.
Он отстраняется, чтобы поглядеть на нее.
– Ничего, – отвечает Луиза. – Забудь.
– Но…
– Давай дальше, – говорит Луиза, они начинают толкать друг друга, мешать друг другу, тела их не смыкаются, и тут Рекс шепчет: «Блин, давай возьмем такси», и они едут к Рексу (Луиза платит), и Рекс трахает ее так же, как много раз до этого. Он утыкается ей в плечо, зарывается лицом в ее волосы, словно от чего-то прячется, словно изгиб ее руки – его заветная гавань. Она тоже к нему прижимается и думает вот так достаточно , а он начинает жестче с ней обращаться, и она думает я свела его с ума , но все же немного хочет, чтобы он стал еще жестче, чтобы доказать, что она может сделать подобное с человеком, но он на нее даже не смотрит – входит в нее так резко, что ей больно, но даже не смотрит на нее – и, может, искренне, а может, чтобы его шокировать, а может, чтобы заставить его ее заметить, Луиза говорит: «Я люблю тебя, люблю», когда он кончает.
Он целует ее в лоб.
Скатывается с нее.
– Ты мне нужна, – шепчет он. Целует ее в плечо.
В ту ночь Луиза снова не спит.
Дети такие странные. Они берут пульт от телевизора, подносят его к ушам, точно телефоны, и говорят с несуществующими людьми.
— Этим воспоминанием я буду жить. А сейчас иди, моя милая. Тебе есть ради чего и ради кого жить и быть счастливой!
Я не люблю иметь дело с чем-то слишком нормальным. Всегда полезно держать ум открытым и расширять свои горизонты...
Элла, люди часто боятся изменений, не пускают их в свою жизнь. Но если ты не попробуешь, то от бездействия будет еще хуже.
Классно обнимать человека, не желающего отпускать тебя первым.
Я могу чувствовать себя совершенно несчастным, разбитым, сломленным, измученным горестными мыслями о собственных недостатках, о нанесённых мне обидах и никогда не затягивающихся внутренних ранах; при малейшем нарушении привычного хода вещей или напоминании о прошлых неприятностях меня раздирают душевные муки. Я могу чувствовать всё это, оставаясь совершенно безучастным к страданиям горемычного ближнего, с его собственными недостатками, обидами и сутулостью.
Золото - преотличный кляп. И страх за свою шкуру тоже.
Аппарат в своем искусстве манипуляций заходил слишком далеко - вплоть до того, что придумывал ложных врагов, которых затем до изнеможения разыскивал, чтобы в конце концов уничтожить своих же друзей.
Ким, сказать тебе честно? Когда речь заходит о спокойствии и счастье моего ребёнка, проблема Вселенной, Галактики, внеземного разума теряет приоритет. В моих глазах, по крайней мере.
Любовь не бывает лёгкой и безболезненной. И если она такая, с ней явно что-то не так.
Вы все больше возбуждаете мое любопытство, но не удовлетворяете его
Раз ты хочешь жить моментом, как он есть, тебе придется умереть для всех остальных моментов.
Как ни странно, ничего особенного за дверью не происходило. Опомнившись и осознав, что оказался наедине с враждебно настроенным Кантором на неосвещенной безлюдной лестнице, Артуро одним рывком выскочил из куртки и дал такого стрекача, что эгинские чемпионы от зависти изорвали бы на себе трусы, посыпали головы дорожной пылью и ушли в подметальщики улиц, посрамленные и униженные.
Человек, если выпьет хмельное осеннее вино, ненадолго приблизится к ши-дани, что одарила его волшебным напитком по доброй воле, в его жилах заструится магия Холма, в голосе будет слышен вольный ветер, а на губах он ощутит вкус меда и черной рябины, спелых яблок и свежего хлеба.
"Мне кажется, что при изменении оси вращения Земли цвет неба должен меняться."
*
- Мулдашев выдал научное обоснование. И это даже не пресловутое "хайли-лайки", а простое "МНЕ КАЖЕТСЯ"!))))))
Во время жарких дебатов о том, по какому пути пойдет дальше гражданское общество (и пустит ли его туда общество в погонах), Тимофей глядел сквозь экран глазами с красивой поволокой — и бросал иногда в микрофон несколько железных слов, облитых горечью и злостью: эдакий Лермонтов двадцать первого века, переключившийся на общую прокачку стиля.
это проклятый камень. Он хочет, чтобы мы умерли. Все.
Детство - это то, что мы потеряли во времени, но сохранили в себе.
"..если враг захватил твою страну,он захватил лишь землю, и ты уцелеешь, выживешь и даже сможешь вернуть потерянное,если сохранишь веру."
Только победители беспокоятся о почестях врагу.
Как все лодыри, она не терпела, когда рядом кто-то не выказывал особого рвения к работе.
Всегда готовьте и утверждение, и отрицание своей позиции, независимо от того, какую сторону будете защищать. Это позволит вам всегда грамотно предвосхищать возможные возражения и контраргументы противника.
Слезы – не единственный показатель несчастья, да и не самый лучший.
Нельзя заставлять невинных людей страдать!