Всегда подмечай свои сны <...> Они словно голоса, напоминающие об уже знакомых вещах, нашёптывающие то, что ты ещё не успела обдумать.
Для того чтобы дружба была дружбой, нужно, чтобы крепкое основание ее было заложено тогда, когда условия, быт еще не дошли до последней границы, за которой уже ничего человеческого нет в человеке, а есть только недоверие, злоба и ложь.
Фразы рассыпались в слова, слова в буквы, и те плавали в полумгле комнаты, как мучной алфавит в супе.
- Извини, бабуля! Извини за то, что ты выжившее из ума ископаемое, которое всем вокруг мешает жить так, как им нравится! Прости меня, но это так!
Все люди рождаются с задатками таланта, но у большинства так быстро тухнет этот огонь.
Кто мы такие, чтобы менять ребенка по своему желанию и капризу? Мы не знаем, каким он задуман, в чем смысл его жизни и как ему в будущем помогут или помешают те или иные качества. Не надо брать на себя функции Создателя. Каждый ребенок уникален. Кроить его по своему произволу – все равно что, сняв с полки новую интересную книгу, не читать ее увлеченно, а сразу начинать править красным карандашом, выискивая ошибки и меняя сюжет.
Если всегда ведешь себя тихо, люди вокруг перестают тебя замечать, она говорят при тебе вещи, о которых ты не должна бы знать.
Вера сама по себе никак не связана с церковью. Люди всегда во что-то верили.
Снова молчание, тяжелое, почти осязаемое. Его можно бросить, как камень, и что-нибудь разбить.
Например, чью-нибудь семейную жизнь.
Вика знала, что счастье разбивается не разговорами, а молчанием. Ей было тринадцать, когда папа с мамой перестали разговаривать друг с другом. Потом у них нашлись слова, даже слишком много слов, но было уже поздно: молчание разъело их брак, точно кислота.
Я думаю о том, – не отрывая взгляда от меня, хриплым, заставляющим вздрогнуть повторно голосом произнес Саттард, – что достаточно всего одного движения, и ты будешь скована между мной и гранитной столешницей. И боюсь, в этом тандеме гранит окажется мягче, чем я… А после, все так же глядя в твои глаза, я медленно прикоснусь ко внутренней стороне твоих бедер, так же медленно продвину руку вперед и буду ласкать тебя до тех пор, пока страх в твоих глазах не сменится блаженством. И я даже не знаю, кто из нас двоих получит больше удовольствия от твоего оргазма…
Все хотят, чтобы их любили.
Свобода. До недавнего времени я не знал смысла этого слова. Это могут понять только те, кто ее лишен.
— Она мне очень нравится, но я не влюблен в нее.
— А она влюблена в вас, хотя нравитесь вы ей не очень.
– А разве под шансон можно танцевать?
– Я тоже раньше думал, что нельзя, но они танцевали! И ладно бы они делали это парами, намекая на медленный танец, но нет, они танцевали поодиночке, подняв руки вверх с выражением неописуемого блаженства на лице!
...лучше плохо ехать, чем хорошо идти.
Да, я влюбился в Дэю. Сознаюсь, виновен в данном преступлении. Ты, кстати, сам в нее влюбился, так что понять меня вполне способен.
– Да, но он был первым, – возразил Тьер-старший.
– А я вообще раньше родился, так что кто был первым, еще разобраться нужно.
Мы люди маленькие- нам хочется жить и быть счастливыми, заниматься своими важными для нас делами и радоваться своими пусть маленьким, но радостям...
...я, честно говоря, могу сказать о книге только одно: она мне понравилась. Я вышел из того возраста, когда сюжетные ходы, разговоры и даже отдельные фразы застревают в памяти.
Воспоминания никогда не бывают настолько далекими, чтобы ничего не значить. Даже те из них, на которых уже, казалось, стоит крест, вдруг снова приходят и начинают что-то значить.
Можно сколько угодно бороться и сражаться за крохи счастья, а можно прекратить войну, наслаждаясь миром, и позволить новому счастью найти тебя без шлема и брони. Мы слишком молоды, чтобы ставить крест на своих мечтах.
Порой кажется, что даже не вздохнуть.
Порой мысли несутся настолько быстро, что надо найти одно светлое воспоминание.
Уцепиться за него.
Спасательный круг.
Позволять ему проигрываться снова и снова, пока тревога не утихнет, пока не навалится усталость и можно будет наконец-то ускользнуть в небытие.
В единственный отрезок его дней, который еще сулит ему покой…
Сны.
Есть два типа мужчин: для огорода и для хоровода.
– То есть вы собирались попросить Киллара отпустить меня в гости к вам, размахивая перед ним арбалетом и поливая все вокруг отбивающим нюх эликсиром? – Из горла моего вырвался нервный смешок.
– Это был план «Б», – ответил мне хитрой улыбочкой бьёрн, став сейчас особенно похожим на своего брата.
процесс познания не менее важен, чем само знание.
Что ж, день жизни - все равно жизнь