Какое нелепое окончание жизни — умереть вместе с человеком, которого терпеть не можешь.
— Готовит Прохоров хорошо, — воодушевленно тявкнул он. — Можно оставлять.
— Где я его оставлю? У нас нет места.
<...>
— Короче, я сказал — нет. Прохоров не приблудная кошка, чтобы его оставлять, — жестко сказал я.
— Конечно, не кошка. За кого ты меня принимаешь? Я бы никогда не предложил кошку оставить, — оскорбленно сказал Валерон. — Кошки готовить не умеют.
Жизнь хрупка и коротка, значит, ничего нельзя оставлять на потом.
— Ты не будешь жить вечно, в конце концов. — Нет, но моя музыка может... А мы с тобой - в текстах.
Мама, позволь представить тебе баронессу Викторию Лисовскую. – Он развернул мать в мою сторону. – Вика, а это моя мама, Аурелия ле Соррель
Признать неопределенность – значит признать слабость, беспомощность и все-таки поверить в себя. Это слабость, но в ней есть сила: убежденность в своей способности жить по собственным правилам, а не по чужим. Я часто думала, что самые сильные слова той ночью родились не из гнева и ярости, а из сомнения. «Я не знаю. Я просто не знаю».
Про… Что?! Поднявшись, я уселся и осуждающе посмотрел на… Милану. Значит, есть жених, а она тут с розовыми котами обнимается
События в жизни повторяются, потому что мы сами их ищем. Вот они и происходят раз за разом - сваливаются на голову, а мы думаем: "Судьба".
За два года и три месяца измениться может очень многое. Двадцать семь месяцев – достаточно долгий срок, чтобы дом, где ты живешь, проник в твои кости и твой мозг. Его цвета становятся палитрой твоего сознания, его звуки – твоей сокровенной музыкой. Его башни или шпили населяют твои сны. Его стены – средоточие твоих мыслей.
Люди – странные, легко приспособляющиеся существа и рано или поздно привыкают ко всему, даже к невозможному или невыносимому. Красавица, живущая в замке Чудовища, вне всякого сомнения, имеет свой распорядок дня, свои маленькие источники раздражения и беспредельно скучает. Ужас – вещь утомительная. Его трудно испытывать бесконечно, так что рано или поздно он вытесняется чем-то более практичным. Однажды ты просыпаешься в своей тюрьме и осознаешь, что это единственное реальное место. Побег – это сон, неискренняя молитва, в которую больше не веришь.
Окружающая действительность не менее виртуальна, чем компьютерная бродилка. Наши чувства и наше хваленое сознание - не что иное, как жалкая попытка нашего мозга сжать окружающий мир в нечто осязаемое.
Одному не так уж хорошо. Одиночество ужасно. Но так было спокойнее. И чем выше становилась стена, которой я окружал себя, тем в большей безопасности я себя ощущал.
Дети - это зеленые взрослые.
Не самая умная мысль, как ни прискорбно, после второго стакана виски становится вполне сносной.
-Вы.. вы...
- Невероятно сексуален,горяч, потрясающ, черзвычайно умён ? Нет, стой. Понял. Я неотразим и незаменим.
- Скорее , достойный порицаний монипулятор.
- Это мои менее чарующие чарты , но они эвективны , не так ли ?
Короткие фразы, взгляд в упор, уверенный вид. Этим пользуются учителя, а также врачи, священники и прочие фокусники.
Расставание - сладкая печаль.
Кто бы мог ожидать, что из нужника выйдет такой гений!
Антон всегда удивлялся тому, как быстро — всего за два поколения — поднялся род Чеховых из крепостных крестьян до столичной интеллигенции. И едва ли от предков унаследовал он свой литературный дар, как брат Николай — художественные таланты, а брат Александр — многогранный интеллект. Однако начала его характера — то, что объясняет его тактичную жесткость, его выразительное немногословие, его стоицизм, — коренятся и в переданных по наследству генах, и в полученном воспитании.
Прадед писателя, Михаил Чехов (1762—1849), всю жизнь был крепостным. Своих пятерых сыновей он держал в строгости — даже взрослыми они называли его Паночи. Первым Чеховым, о котором известно чуть более, был второй сын Михаила — дед Антона со стороны отца, Егор Михайлович. Дед Егор сумел вырваться из рабских уз. Крепостной графа Д. Черткова, он родился в 1798 году в слободе Ольховатка Богучарского уезда Воронежской губернии, в самом сердце России, на полпути от Москвы до Черного моря, там, где лес переходит в степь.
(Фамилия Чеховы в этих краях прослеживается до шестнадцатого века.) Он был единственным в семье, кто умел читать и писать.
Егор Михайлович варил из сахарной свеклы сахар, а жмыхом откармливал скот графа Черткова. Продавая на рынке скотину, получал свою долю прибыли. За тридцать лет тяжкого труда (порой ему везло, а порой и плутовать приходилось) Егор Михайлович скопил 875 рублей. В 1841 году он предложил эти деньги Черткову, чтобы, выкупив из крепостных себя, жену и трех своих сыновей, перейти в мещанское сословие. Чертков проявил великодушие — отпустил на волю и дочь Егора Михайловича, Александру. Родители же и братья его остались в холопах.
Получив свободу, Егор Михайлович отправился с семьей за четыреста с лишним верст на юг, в степные края. Здесь он стал управлять имением графа Платова в слободе Крепкой, в шестидесяти верстах к северу от Таганрога. Определив сыновей в подмастерья, Егор Михайлович помог им преодолеть еще одну ступень сословной лестницы — пробиться в купцы. Старший из них, Михаил (р. 1821), уехал в Калугу и освоил переплетное дело. Второму, Павлу (р. 1825), отцу Антона Чехова, к шестнадцати годам уже довелось поработать на сахарном заводе; потом он был погонщиком скота, а в Таганроге его взяли мальчиком в купеческую лавку. Младший сын, Митрофан, ходил в приказчиках у купца в Ростове-на-Дону. Любимицу отца, дочь Александру, выдали замуж за Василия Кожевникова из деревни Твердохлебово Богучарского уезда Воронежской губернии'
Позже Чехов признавался: «От природы характер у меня резкий, я вспыльчив и проч. и проч., но я привык сдерживать себя, ибо распускать себя порядочному человеку не подобает. ‹…› Ведь у меня дедушка, по убеждениям, был ярый крепостник»
Нет ничего более красивого, чем видеть жизнь в глазах людей.
The problem with lying is that you have to remember the details of the lie. To make them match each time. Each new version is making it more difficult.
Каждый писатель хочет, чтобы услышали именно его голос, даже если каждый читатель поймет его по-своему.
Ты любишь то, как сильно я люблю тебя. Потому что - да. Я слишком сильно люблю тебя. Сильнее, чем кто-либо заслуживает быть любимым.
В неспешном колыханье ветвей ивы было величие и грация. И доброта. Страдание и боль - не единственные условия для роста, сказала я себе.
Нередко случается, что, когда говорят о молнии, небо отвечает громом, а человек, о котором злословят, неожиданно переступает порог. Можно подумать, что события с умыслом подстерегают нас.
Ведь когда говорят только глаза, они обращаются на «ты», если даже губы еще ни разу не произнесли «вы».
За свою жизнь мы не раз бываем в раю, но помним всегда только изгнание из рая.